Юрий Тупицын – Галактический патруль (страница 13)
- Можно не совсем скромный вопрос? - покосился на девушку Горов.
Славка посмотрела на него без улыбки.
- Смотря какой. - Она не любила нескромностей, до которых были охочи, порой до неприличия, многие ее сверстники, а то и сверстницы.
- Ничего особенного, - успокоил ее Горов. - Я хочу спросить тебя о дядях. Как я понял из разговора боевиков, их у тебя довольно много.
- Восемь, - усмехнулась Славка. - Шесть в Москве и два в Питере.
- Многовато!
- А они не родные. Родная у меня только тетя, сестра отца. В Питере. Я и ездила к ней, на день рождения. Ровно сорок лет ей исполнилось.
- Почему же они дяди?
- Не тети же. - Оживление исчезло с лица девушки, глаза погрустнели. Горов деликатно молчал, дога-давшись, что все это как-то связано со смертью ее отца. Прошло минут пять, прежде чем Славка заговорила снова: - Они ведь так и остались под лавиной, все шестеро. Если бы точно знать, где искать, их бы, конечно, раскопали и похоронили, как полагается. А где искать? Неизвестно. Лавина же сошла мощная, жуть, говорят, что было.
Славка передохнула.
- Так они и остались под снегом. Похорон не было. Поминки были, а похорон не было. - Девушка рассказывала медленно, без эмоций, глядя на летящую навстречу дорогу. - А потом, отдельно, собрались друзья отца. И меня пригласили. Я недолго была с ними, не люблю пьяных. А они пили, пьянели и не замечали, что пьянеют. В общем, подарили мне часы - вот эти, - Славка показала свой наручный «Лонжин» - швейцарский хронометр, - и памятный лист в кожаной папке. Там их адреса, домашние и служебные телефоны. Ну и сказали, что в память об отце они считают себя моими назваными дядями, а меня - своей племянницей. Что их дома - мои дома… И все такое прочее. Раз в память об отце, я взяла часы, взяла папку, поблагодарила и ушла. А в лифте заревела. Хорошо, что одна спускалась, никто не видел.
В салоне автомобиля, наполненного гулом ровно и мощно работающего на постоянных оборотах двигателя, повисла давящая тишина. Тишина куда более полная, чем живая тишина природы, которая всегда чуточку колышется и трепещет хотя бы тенями звуков. К ровному же машинному гулу ухо адаптируется и перестает его замечать. Казалось, Горову хотелось сказать девушке нечто большее, нежели банальные слова сочувствия и утешения. Внимательный наблюдатель определенно бы заметил на его грубоватом, но освещенном интеллектом лице следы некоей внутренней борьбы. Но если и было у Горова намерение сказать Славке нечто важное и нужное именно в этот момент, он от него в конце концов отказался.
- Может быть, остановимся? - негромко предложил он. - Разомнем ноги, перекусим.
Славка покачала головой и тут же спохватилась:
- Как хотите, Нилыч. Но у меня лично сегодня совсем пропал аппетит.
- У меня тоже, - признался Горов.
Встретившись взглядами, они улыбнулись друг другу. Улыбка Славки была неожиданно ясной, легкой. Разве лишь где-то в уголках подрисованных и декорированных глаз еще пряталась грустинка.
- Это я из-за Милки сегодня расклеилась, - сочла нужным пояснить Славка. - А вообще-то у меня все это перегорело.
Перегорело очень непросто. Недели две после известия о гибели отца и его товарищей Славка была как каменная. Она даже плохо помнила эти дни - какая-то мутная череда дней и ночей, не то явь, не то сон. Сначала она наотрез отказалась покинуть однокомнатную квартиру, в которой они жили вдвоем с отцом и в которой руками же отца ей была отгорожена и оборудована уютная спаленка. Все ждала, что прилетит отец или, по крайней мере, придет телеграмма, извещающая, что произошла ошибка и что отец жив. Тогда к ней переселилась Людмила. В те дни Славка отнеслась к такому поступку сестры с полным равнодушием, но хорошо запомнила его. На этой взаимной памяти позже и расцвела их дружба, хотя сестры всегда были в добрых отношениях. Под влиянием Людмилы Славка согласилась поселиться вместе со всеми - на ближней даче, в Подлипках. Но и там Славка оттаяла не сразу. Произошло это как-то вдруг, и это вдруг запомнилось
Славке на всю жизнь. Ранним утром, когда еще все спали, она тихонько вышла в сад. Ночью прошел дождь, возле крыльца образовалась большая мелкая лужа. Сад стоял как в молоке, разбавленном водой, - такой густой туман спустился на Подлипки. Каждое дерево - само по себе, видишь одно - другого уже почти не видно. Туман глушил звуки, одурманил птиц, поэтому было непривычно тихо. Только город привычно ворчал и ворочался там, в тумане; он всегда ворчал и ворочался, но в это утро - тихонько и нехотя, как бы в дреме. А из кроны старой липы, что стояла возле самого крыльца, как из облака, в серую лужу падали крупные, тускло-серебряные капли влаги. Падали звонко, точно колокольчики звякали: громче и ниже тоном, когда капля была крупной, тише и нежнее, когда капельки были помельче. Под этот перезвон невидимых колокольчиков Славка и оттаяла, вдруг снова почувствовав себя живой, жадной к простым чудесам матери-природы девушкой. Она потом удивлялась, надо же, не солнце ее оживило, не синее небо, не птичий перезвон, а молочный туман, серые тени деревьев, тишина и капли-колокольчики.
- Когда кончатся все эти смуты и перестройки, - вдруг сказала Славка не столько Горову, сколько самой себе, - обязательно поеду в Киргизию, на Тянь-Шань. Хоть издалека на пик Победы погляжу.
- Думаешь, это просто?
- Наслышалась. Проще Хач-Тенгри увидеть, чем его.
- Их путали сначала друг с другом. Осведомлена?
- Знаю. Наслышалась я об этом проклятом пике! Хотя чем он виноват, этот пик? Эта вздыбившаяся в небо груда тупого камня в тщетной попытке добраться до звезд. - Заметив тень улыбки на лице Горова, Славка с некоторой гордостью пояснила: -
Это отец так говорил о нем. И еще говорил, что пик этот сожрал больше альпинистов, чем другие семи-тысячники. - Славка вздохнула и упрямо заключила: - И все-таки я на него посмотрю. Когда-нибудь, а посмотрю!
- Может быть, вместе посмотрим? - буднично предложил Горов.
Славка не то чтобы посмотрела, а как это говорится, воззрилась на него.
- Вы серьезно?
Горов кивнул:
- У меня с этим пиком свои счеты.
Но Славку его счеты сейчас не интересовали.
- Когда?
Губы Горова тронула тень улыбки.
- Да хоть сейчас.
Некоторое время Славка недоверчиво смотрела на его лицо, а потом вдруг погасла, будто вдруг выключился некий внутренний свет, озаривший ее лицо после будничного замечания Горова о пике Победы.
- Шутите, - сказала Славка без горечи, просто констатируя суть произошедшего.
«Боже мой, - с болью подумалось Горову, искоса наблюдавшему за девушкой, - она же совсем ребенок! А я собираюсь взвалить на ее плечи такую тяжесть. Надо поосторожнее с ней. Нет, не осторожнее - бережнее». Успокаивая себя, он подумал и о том, что знавал сверстниц Славки, и похожих и не похожих на нее, на плечи которых сваливались тяжести и побольше и побольнее. А ничего - выдерживали. «И все же надо с ней побережнее, - подытожил Горов. - Хоть она умна и крепка душой и телом, а все же - не дочь природы, а дитя изломанной, очень капризной городской цивилизации. Не полевой цветок и даже не садовый - оранжерейный».
- Про сейчас я, конечно, пошутил, - вслух сказал он. - А вообще-то побывать на пике Победы намерен.
- Не шутите? - без особой надежды уточнила Славка.
Горов отрицательно качнул головой и пояснил:
- Как и твой отец, я вхож в особый, дружный, интернациональный мир альпинизма и альпинистов. У меня есть связи в Узбекистане, Киргизии и Казахстане. Помогут.
- Помогут, - согласилась Славка, хорошо знавшая мир московских и питерских альпинистов, товарищей и друзей отца. И без всякого перехода требовательно спросила: - Возьмете меня с собой?
- Если не рассоримся до той поры.
- Не рассоримся, - уверенно сказала Славка, - с чего нам ссориться, когда мы единомышленники?
- Пожалуй, - с запинкой согласился Горов. - В некотором роде мы даже больше единомышленники, чем тебе представляется.
- В каком роде?
- Хочу все знать? - вопросом на вопрос ответил Горов и заключил: - Похвально! А теперь забудем на время груду тупого камня высотой семь тысяч четыреста тридцать девять метров, что громоздится в Тянь-Шане в тщетной попытке добраться до звезд. Сосредоточимся на делах ближайших и куда более земных.
- Сосредоточимся, - легко согласилась Славка.
Возможность побывать на месте гибели отца буквально окрылила ее. Раньше она просто мечтала об этом, отдавая себе отчет, что в смутную эпоху раскола Союза и отчуждения народов это всего лишь мечта. И вдруг эта мечта обрела реальные черты. И проверить реальность этой мечты совсем просто!
Достаточно было скосить глаза налево и посмотреть на простое, скуластое лицо Горова, так похожее и все-таки не похожее на лицо отца, на его большие кисти рук, спокойно лежавшие на руле и подрагивавшие вместе с ним на дорожных неровностях и колдобинах. Если бы Славку спросили, почему ей так хочется побывать на месте гибели отца, она не стала бы копаться в своей душе, а просто сказала бы: хочу, вот и все! Но вообще-то она знала - почему, хотя даже самой себе не решилась бы признаться со всей откровенностью в том, что вопреки всему и вся все еще надеялась - жив отец! Не мог, ну никак не мог, думалось ей, погибнуть он вот так нелепо - под слепой снежной лавиной. Она не искала четкого ответа на вопрос, почему отец не подает вестей о себе, коли он все-таки жив. Мало ли почему! Может быть, он попал в плен к каким-нибудь там душманам или моджахедам. От пика Победы до Китая - рукой подать, по реке Сарыджар, а потом Аксу альпинистов могло запросто туда вынести, если они самостоятельно выбирались из Алатау на плотах. А рядом с Китаем - Афганистан и Пакистан, всякие шииты, суниты и фундаменталисты. Такого человека, как отец, любой командир или атаман ни в жизнь от себя не отпустит, как не отпускал Кончак князя Игоря. Тоже небось будут конями да красавицами чудными соблазнять, но отец рано или поздно все равно удерет. Да мало ли что случается! Выбраться из-под лавины отец выбрался, а память потерял - полная амнезия. Живет сейчас в каком-нибудь горном кишлаке, куда только летом, после схода снегов, можно добраться. Да и то по оврингам! Но память к отцу вернется, обязательно вернется. Вот тогда он и даст знать о себе.