Юрий Торубаров – Западный поход (страница 14)

– Великий князь спит и видит женой Марию. Мы съездим, все узнаем. Вернувшись, мы князя успокоим. А ты скажи ему, что нас не застал.

Петр подумал и махнул рукой.

– Ну ладно, езжай, Кобыла! Быть по-твоему.

Петр оседлал коня и вдруг повернулся:

– А если пошлет вдогон?

– Скажешь, что не догнал.

Тверской князь Всеволод собрался ехать на следующий день в Гончарово, под Лихославием, где он открыл гончарную мастерскую. Жил в этой деревушке дед Кузьма. Он потихоньку со своими сыновьями и снохами занимался изготовлением разных глиняных поделок. Товар его неплохо расходился, тем они и жили. Как-то по дороге из Вышнего Волочка князь, чтобы укрыться от бури, заехал в деревушку. Там-то он и узнал о деде Кузьме. Не поленился, зашел. И вот тогда у него зародилась мысль: расширить этот промысел. Договорился с Новгородом. Тот дал ему хорошего мастера. В Гончарово князь построил хорошую мастерскую. Неплохо стал платить деду и его родным. И дело пошло. Изделия добрались и до Москвы, принося неплохой доход. Вот он решил посмотреть, как там идут дела и что сделать, чтобы расширить ремесло.

На дворе его уже ждало несколько вооруженных человек, а служка держал за уздцы оседланную лошадь. День походил на летний, и князь, поглядывая в окно на солнышко, легко оделся. Выйдя на улицу, он, прыгая через ступеньки, спустился вниз и, подойдя к лошади, взявшись за седло, вставил ногу в стремя. В это время двери открылись и раздался голос княгини.

– Князь! Возьми-ка это. – Она держала в руках теплую безрукавку. – Погода привередлива. А ты со своей спиной… – Она не договорила.

Князь, чтобы от нее отвязаться, бросил служке:

– Иди возьми.

Тот сбегал и подал ее князю. Чтобы успокоить жену, князь надел ее. И только вновь собрался сесть в седло, как в открытые ворота вбежал стражник:

– Князь, – заорал он с ходу, – к те едуть московские посланцы!

Лицо князя побелело, а в голове мелькнуло: «Неуж прознали?» Дело было в том, что к нему тайно, под видом купца, приезжал сын Олгерда, Яков. Он поведал ему о желании отца соединить силы и ударить по Симеону. Но Всеволод, зная горький опыт таких дел, наотрез отказался. «Но как Москва пронюхала про это? Кто-то предал?» – недоумевал князь. Он в сердцах бросил узду в руки служке:

– Отведи коня в конюшню, – буркнул он.

Подозвал пальцем одного из воинов и приказал скакать к воеводе, чтобы тот встретил посланцев. К себе вернулся сам не свой. К нему заглянула княгиня:

– Ты че не поехал?

– Оставь! – рявкнул он на нее.

Он нервно заходил по светлице, обдумывая, как вести разговор. Его размышления прервал шум на дворе. Зло лаяли псы, кто-то на них кричал, ржали лошади.

Появление Кобылы и Босоволокова князь встретил с улыбкой. Кобыла глянул на князя, у него слова застряли в горле. Еще бы! Перед ним был вылитый… Пожарский! «Тьфу!» – ругнулся он про себя.

– Дозволь, князь, приветствовать тя в твоих хоромах. Мы, посланцы великого князя Симеона Иоанновича, я, боярин Кобыла Андрей Иваныч, и боярин Андрей Федорович Босоволоков посланы им решить с тобой, князь, один… житейский вопрос. Касается он… твоей родной сестры Марии.

После слов Кобылы со Всеволода точно гора свалилась. От радости он готов был броситься к посланцу на шею.

– Проходите, гости дорогие! – князь в полупоклоне пригласил их присесть в оставшиеся еще со времен Александра мягкие венецианские кресла.

Когда гости уселись, князь любезно спросил, почему его заранее никто не предупредил.

– Прости, князь, вина моя. Симеон предупреждал мня об етом, да я… виноват.

У князя было такое настроение, что он готов был простить любую их вину.

– Все же, дорогие гости, хочу предложить вам отдохнуть с дороги. Истопим баньку, а потом и дела обсудим. Как?

Бояре переглянулись.

– Ладноть, – ответил Кобыла, – как угодно хозяину.

Князь велел отвести их на гостевую половину, готовить баню и хороший обед.

Встретились они только на следующий день. Разговор начал князь с того, что спросил, как им пришлась банька. На что Кобыла восхищенно воскликнул, что ему до этого в подобных банях быть не приходилось. Довольный князь тоже похвалил свою баню, сказав, что, где бы он ни был, лучше бани не встречал. Оговорив другие вопросы жития-бытия, они незаметно подошли к главному. Начал Кобыла, который для такого разговора перед отъездом расспросил кое-кого бывалого.

– Мы приехали за товаром. Продашь аль так отдашь? – спрашивает он, не называя товара.

– Да кто же так товар отдаеть? – посмеивается князь, – говори, купец, че хотишь купить? – сказав, князь прищурил один глаз.

– Да… у тя есть невеста, а у мня жених.

Князь еще вчера понял, зачем прибыли гости, но вел себя так, будто ничего не знает.

– Да жених наш-то… великий князь Московии.

– Да он…тово… женат. А у нас на Руси запрет на втору жинку.

– Э, князь, – сокрушенно промолвил Кобыла, – ты бы знал, как он несчастен. Змея она. Чистая змея. Не любил он ее, не любил.

По лицу князя было видно, что он, хотя и удивлен, но все понял.

– Ну, че… я не против, – заявил Всеволод, – только… Симеон должон все решить с церковью.

– Да ето, – Кобыла махнул рукой, – решено. Сам патриарх решил. – Сказав это, Кобыла покраснел. – Нам бы, – пониженным тоном произнес Кобыла, – с ней поговорить. Да мы хотим ее увезти. Как по…

– Не увезете, – перебил князь.

От этих слов Кобыла вздрогнул:

– Пошто так? – спросил он.

– Да она как неделю уехала в Кашин, к тетке.

– Фу-у, – выдохнул Кобыла, – жаль!

– Она вертается, ну и, как положено, будем играть свадьбу.

– А она… не супротивится? – осторожно спросил Кобыла.

– Наша мать, умирая, взяла с меня слово, чеп я заботился о ней не хуже отца. Так… мое слово для нее – все. А лучи жениха для Марии я не вижу. Стать великой княгиней, да еще Московской, – такое редко выпадает. Так что не сумливайтесь и готовьтесь к свадьбе. И… поклон Симеону. Мария для него будет лучшей жинкой. Так и передай.

Посланцы раскланялись и стали собираться в обратный путь. В душе Кобыла был рад такому стечению обстоятельств. Когда посланцы вернулись в Москву и все рассказали Симеону, он был рад сообщению и вымолвил только одно:

– Че привезет Пожарский?

А в Константинополе тоже торопились. Чисто находкой был Янус. Его совет состричь усы Давыдов проверил – он был правилен. Но атаман не решился. Ему говорили:

– Сам стриги!

Пришлось вмешаться Пожарскому. По этому случаю собрался казачий круг. На середину вышел сам Пожарский. Одет по-казачьи: широкие шаровары на учкуре, бешмет до колен, поверх чекмень. На голове – папаха с клиновым тумаком. Где только взял? Да старое прихватил. Заговорил:

– Друзеки-казаки! Начаюся на вас, че обраду русскому народу принесет. Надобедь важну грамоту для князя Московии привезть. Неуж рахунку дадим?

Эти казацкие слова взяли их за душу. Кто-то жалобно промолвил:

– Усов-то жаль!

– Давай по жребию! – предложил Пожарский.

Казаки задумались.

К князю подошел вразвалку плечистый казачина среднего роста. Усищи – за уши прячь. Взял он один ус, оттянул и сказал:

– Стриги, Андрей.

Пожарский узнал его. Он еще пареньком ходил с ним в Африку. Стриганул. И дело сдвинулось. Вскоре, правда, нехотя, казаки вытянулись лентой.

– Столь не надоть, – не вытерпел Давыдов: жаль казаков стало. – Шести-семи человек хватить. Как бы охраной будете!

– Будить семь, – распорядился Пожарский, – впереди с бунчу… с московским стягом, – поправился он, – далее карета, за ней – стража.

Когда с казаками и охраной разобрались, Янус поставил еще два условия: должна быть дорогая карета с хорошими конями. И жить надобно не в халупе, а снять лучший дворец. Давыдов и Воробьев только кивали головами. Князь Пожарский получал – и от кого! – уроки жизни.