Юрий Тарасов – Михаил Кручинин – человек-легенда (страница 4)
Работа в литографии существенно расширила круг общения Кручинина. Мастерскую часто посещали штабные офицеры, прибывали с поручениями представители различных частей и подразделений полка, появлялись и гражданские лица. Вскоре ему стало известно, что в полку служат ещё несколько таких же штрафных матросов, с которыми он, конечно, не преминул познакомиться. Они, в свою очередь, свели его с тремя офицерами, которых сам М.Д.Кручинин называет демократами. Этим знакомством Михаил и объясняет очередной свой арест, на этот раз – за хранение нелегальной литературы, которой являлись найденные у него брошюры антибуржуазного и антицаристского содержания: «Пауки и Мухи» Вильгельма Либкнехта3, «Кровавое воскресенье» и «Революционный календарь» [16. С. 13]. Тем самым Кручинин явно даёт понять, что указанная литература попала к нему именно от этих офицеров.
Среди последних, кстати, оказался ещё один будущий советский деятель Дальнего Востока, имеющий непосредственное отношение к истории нашего города – Владимир Петрович Виноградов. В 1922-1923 годах он занимал должности Свободненского уездного военного комиссара, зампредседателя уездного ревкома, а потом и его председателя. К моменту написания М.Д.Кручининым своей первой автобиографии (1938 год), Виноградов уже работал в Хабаровске, в Далькрайсобесе.
Михаил Дмитриевич называет его в своих воспоминаниях подпоручиком4, однако столь низкое звание вызывает сомнение, ведь Виноградову в 1913 году было уже за тридцать, причём в созданном десять лет спустя именном списке состава президиумов губернских и уездных революционных комитетов Дальнего Востока отмечалось, что до 1914 года он «служил в армии на командных должностях до командира включительно» [12]. Неясно, правда, до какого именно командирского уровня он успел тогда дослужиться, но вряд ли его положение соответствовало званию подпоручика. Возможно М.Кручинин просто утаил действительный дореволюционный воинский чин Виноградова, чтобы не спровоцировать повышенный интерес к нему советских органов безопасности, ведь на дворе стоял трагический «расстрельный» 1938-й год.
Тот факт, что М.Д.Кручинин был арестован за хранение революционной литературы вовсе не является свидетельством его принадлежности уже в тот период к партии большевиков. По документам, членом компартии он станет только в 1920 году. В.П.Виноградов вступит в неё годом раньше. Видимо, Михаил вовсе не случайно называет в автобиографии своих знакомых офицеров демократами. Возможно, они являлись тогда представителями или сторонниками меньшевистской части РСДРП5 (российской социал-демократической рабочей партии), поскольку в названиях других российских социалистических партий слово «демократическая» не использовалось.
Как бы там ни было, состоявшийся дивизионный суд приговорил Михаила Кручинина к шести месяцам дисциплинарного батальона, размещавшегося тогда в г. Иркутске, но полного срока наказания ему отбыть там не удалось – началась Первая мировая война. Таким образом, в дисбат он попал весной или в начале лета 1914 года. Но даже в дисциплинарном батальоне Кручинин недолго тянул лямку простого солдата. Командованию выгоднее было использовать его по имеющейся у него рабочей специальности. Однажды Михаила послали в качестве слесаря ремонтировать нефтяной мотор в типографии Штаба иркутского военного округа. С работой он, естественно, справился на отлично и был оставлен там вплоть до самой отправки своего полка на фронт, к которому присоединился, когда тот уже проходил эшелонами через город Иркутск.
Последнее, согласно автобиографии Михаила Дмитриевича, произошло 27 июля [16. С. 14] (по старому стилю), однако эта дата, по-видимому, сдвинута у него, как минимум, на месяц назад. На это указывает, в частности, тот факт, что первый бой полка под Гройцами Кручинин датирует серединой августа, хотя на самом деле тот произошёл 10 октября (27 сентября по старому стилю). К тому же выводу подталкивает и наличие среди документов Российского государственного военно-исторического архива приказа по 13-му Восточно-Сибирскому полку, изданного в посёлке Песчанка 18 августа 1914 года по поводу возвращения из Владивостока одного из его офицеров – Алексея Николаевича Луцкого [22]. Существование этого приказа подтверждает, что 18 августа (по старому стилю) полк всё ещё находился на месте своего постоянного расквартирования в Забайкалье.
В Варшаву, на театр военных действий, первые эшелоны 2-го Сибирского армейского корпуса, в состав которого входил 13-й Сибирский стрелковый полк, начали прибывать лишь к началу октября 1914 года. Здесь, в самом сердце Польши6, Михаилу Дмитриевичу Кручинину сразу же пришлось поучаствовать в одном из крупнейших сражений Первой мировой войны – Варшавско-Ивангородской операции.
Предыстория этих событий состояла в следующем: нанеся в августе-сентябре 1914 года поражение русским войскам, наступавшим на Восточную Пруссию и отбросив их назад, германское командование поспешило оказать помощь своему союзнику – Австро-Венгрии, войска которой терпели в это время, под ударами русской армии, настоящую военную катастрофу в Галиции. Для этого из Восточной Пруссии и центральных районов Германии было переброшено несколько немецких корпусов, которые нанесли удар с запада в самый центр Польши, чтобы вбить клин между Восточно-Прусской и Галицийской группировками русских сил для последующего окружения и разгрома обеих. Острие этого клина, состоявшее из трёх корпусов, было нацелено на Варшаву. В начале октября (по новому стилю) ему навстречу выступил только что прибывший на Северо-Западный фронт из Иркутского военного округа 2-й Сибирский корпус.
В начавшихся с 10 октября под Гройцами ожесточённых многодневных боях этот корпус понёс огромные потери7 и, под натиском вдвое превосходящих сил противника, вынужден был отступить почти к самой Варшаве. Но уже 18-го числа русская армия, подтянув резервы, перешла в решительное контрнаступление и вскоре отбросила немецкие войска на их исходные позиции.
В одном из боёв под Гройцами Михаил получил ранение и был «отправлен в Варшаву на излечение» [16. С. 14]. Неясно, правда, как это случилось, ведь он являлся тогда нестроевиком и должен был находиться в обозе полка. Впрочем, в условиях вражеского наступления даже обоз мог легко оказаться в зоне боёв. Не исключено также, что он стал жертвой артиллерийского обстрела или атак с воздуха немецких аэропланов.
Стать героем той войны М.Д.Кручинин явно не стремился. Этому противоречили прочно усвоенные им к тому времени от друзей-социалистов интернационалистские убеждения. На страницах его автобиографии (написанной, правда, в ожидании почти неминуемого ареста в 1938 году) полностью отсутствуют свидетельства о наличии у него каких-либо патриотических чувств к царской России. Основным мотивом его поведения в первые военные годы стало стремление выжить, что для солдата-фронтовика в условиях интенсивных военных действий являлось задачей тогда почти невыполнимой.
После выхода из госпиталя, Михаил «несколько раз дезертировал … из части, но всё попадался при облавах в Питере». Его товарищ и, по-видимому, политический наставник в полку В.П.Виноградов вообще, по словам М.Кручинина, ещё «под Гройцами ушёл в плен к германцам». «Я и хотел тоже попасть в плен, – без всякого стеснения продолжает далее Кручинин – да струсил, что убьют» [16. С. 14].
Такое странное, на первый взгляд, признание попало в его воспоминания 1938 года, конечно же, не случайно. Оно диктовалась позицией партии, к которой он в тот момент принадлежал. С самого начала Первой мировой войны большевики объявили её несправедливой и империалистической, выдвинув лозунги «поражения своего правительства» и «превращения войны империалистической в войну гражданскую». Придя к власти, они постарались заклеймить позором это событие мировой и отечественной истории. Сдача в плен на той войне оценивалась компартией положительно, как форма протеста против неё.
Таким образом, слова Михаила Кручинина о готовности в 1914-1915 годах перейти к немцам можно считать лишь способом показать руководству партии свою постоянную приверженность её политической линии и неприятие старого режима. Между тем, ссылка на то, что ему мешал сдаться страх смерти, выглядит очень сомнительной, поскольку на фронте шансов быть убитым во много раз больше, чем в плену. Гораздо вероятнее, что пойти на этот шаг ему не позволило всегда свойственное русскому солдату отвращение к плену.
Несмотря на все попытки Кручинина избежать непосредственного участия в военных действиях, ему всё же пришлось ещё раз оказаться на пути наступления германских войск. Это случилось в сентябре 1915 года в болотах под г. Митава (в Латвии, недалеко от Риги), где он был серьёзно контужен (видимо от разрыва снаряда). Вполне вероятно, что ему, в наказание за дезертирство, как штрафнику пришлось сражаться там с немцами в самых первых рядах.
Однако вскоре после этого случая Михаилу наконец-то улыбнулась удача. На лечение он был отправлен в 172-й эвакогоспиталь в Москве, где пролежал целых полгода, а затем, тоже на шесть месяцев, был отпущен в отпуск по болезни. Таким образом, благодаря своей контузии М.Кручинину удалось избежать участия в наиболее кровопролитных сражениях на русско-германском фронте весной-летом 1916 года. Конечно, и после истечения срока отпуска он вовсе не собирался возвращаться в свою часть, продолжая работать слесарем на заводе «Первиайнен» в Петрограде, где и был захвачен осенью 1916 года при очередной облаве на дезертиров.