Юрий Соколов – Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди (страница 46)

Не иначе, как «инстинкт власти» подсказал ему и решение первой задачи. Как заставить всех разойтись «по домам»? Только убедив их в достижении поставленных целей. Ключевым элементом здесь были новгородцы. Уйдут они – удалятся в свои уделы и остальные провинциалы. Напомним, что Ярополк Святославич и, очевидно, его окружение были христианами.

Христианская община Киева, ставшая еще при княгине Ольге значительной политической силой и бывшая, конечно, опорой власти этой мудрой правительницы Руси, при Ярополке усилилась еще более. Оппозиция же, бросившая вызов Киеву вызов еще в 976 году и со второго раза одержавшая верх в 980 году, была именно языческой. Интуитивно ли, осмысленно ли, но окраины и их вожди весьма точно представляли себе, что победа христианства означала бы и путь к унификации разбросанных по просторам Восточной Европы племен. Пришел бы конец прежней пестроте и вольностям.

Для удовлетворения оппозиции Владимир должен был продемонстрировать верность язычеству. Правда, продемонстрировать так, чтобы не допустить погрома киевских христиан, который неизбежно вылился бы в погром всего Киева. Обратим внимание, что нигде в летописях нет даже намека на погром стольного града, как, кстати, нет никаких упоминаний не то чтобы о репрессиях, но даже и о малых притеснениях христиан. Все это при поверхностном взгляде представляется нелогичным, поскольку, сокрушив власть Ярополка Святославича, новый правитель, казалось бы, должен был непременно выкорчевать ту организацию, что обеспечивала электоральную основу власти предшествующего политика. Поскольку Ярополк I был христианином, то репрессии в отношении Киевской христианской общины обязательны, тем более что в старой великокняжеской элите должно быть много христиан.

При том, что для драматургии образа св. Владимира, той, что выстраивает на фабуле прозрения ап. Павла, летописец Нестор, – погромы христиан не только не помешали бы, но, пожалуй, были бы даже необходимы: чем грубее и свирепее был князь-язычник, чем глубже погряз бы он в языческом разврате, чем жестокосерднее он был в отношении христиан, тем разительнее был бы контраст с тем светлым образом равноапостольного правителя, которым он стал после спасительного чуда в Корсуни. И тем очевиднее было бы сходство с жизнью ап. Павла, совершившего путь от бездн гонителя христиан в Иерусалиме до организатора Церкви, подвижника Божьего, проповедника, учителя и мученика. Но особой свирепости Владимир Святославич не выказывал; во всяком случае такой, которая отличала бы его от прочих правителей (в том числе и христианских) современного ему сурового мира. Как известно, даже в Полоцке он действовал более под давлением и наущением своего дяди Добрыни. Конечно, убийство брата, пусть и соперника, – факт в биографии неблаговидный. Однако же нет оснований считать, что именно Владимир был инициатором такого злодейства. И чем отличается это злодейство от того, чем была заполнена история того времени в христианской Европе или самой Византии, где каждый второй император погибал насильственной смертью? Реальная политика – не место для милостивых и кротких, это поприще для людей суровых, не ведающих жалости, когда дело касается целесообразности. Владимир Святославич на момент прихода в Киев ничем не отличался от успешных правителей Средневековья. Нестор не смог украсить его «предхристианскую» часть биографии какими-либо особыми жестокостями. Не имея сведений о погромах христиан, он вынужден был живописать с явным преувеличением любострастие будущего крестителя Руси, когда он находился в плену язычества.

Итак, ожидавшие погромов христиане (наверное, многие из них готовились к принятию мученического венца) так их и не дождались. И в этом Владимир Святославич был вполне прагматичен.

Во-первых, фактически невозможно было провести погромы христиан, не затрагивая прочее население Киева. Владимир был уже достаточно опытен, чтобы знать, что погромы есть явление неуправляемое, стихийное, провоцирующее на выплеск из участников самых низменных страстей, что-то вроде «зверя в человеке». Христиане жили не в каком-то киевском «гетто», а по всему городу. После погромов Владимиру достался бы совершенно разоренный и опустошенный город. Русь лишилась бы не просто самого крупного и богатого города, а лишилась бы своего ядра, центра притяжения уделов, центра, который в той зыбкой ситуации сохранял русское единство. Владимир хорошо понимал: если он не хочет получить в качестве «наследства» пепелище, он должен защитить христиан, независимо от того, как он на самом деле к ним в тот момент относился.

Во-вторых, христиане были важным фактором во взаимоотношениях Руси с Византией и Европой. Владимир был наблюдателен и вряд ли не обратил внимания, сколь относительными христианами были даннские и норикские конунги, скажем, такие как Харальд Синезубый или Хакон Сигурдарсон. Однако они ревностно относились к сохранению христианства, пусть даже и условного, внешнеобрядового, поскольку это было условием добрых отношений с огромной Европой. Торговать, надеяться на помощь можно было, только демонстрируя благорасположение к христианству. Отношения Руси и Византии после походов Святослава на Балканы сильно испортились. Ярополку удалось их восстановить, идя по пути, проложенному княгиней Ольгой. Погром в Киеве вновь вернет эти отношения к «холодным временам», что скажется на торговых отношениях.

Надо полагать, представления Владимира об экономике были самые простые, но и самые необходимые. Конечно, племена восточных славян от сокращения или даже полного прекращения торговли с Византией не вымрут. Но вот Русь как государство этого уже не переживет. Так случилось, что торговые контакты с Византией подменили собой для Руси на X век внутренний рынок. Как ни важны внешнеторговые связи, для государства значительно важнее именно внутренний рынок, связывающий даже самые отдаленные окраины страны в единое целое. Но уделы в торговых контактах друг с другом не нуждались, поскольку все, что нужно, производили сами и не имели такого эксклюзивного товара, который могли бы предложить в иные регионы. Динамизированная варягами и развитая в течение второй половины IX и всего X века торговля с Византией связывала все восточноевропейские регионы с Киевом, который был, именно в силу своей функции ворот на Константинополь, так же и центром Руси. Сворачивание торговли с византийцами на то время означало и прекращение всех связей регионов с Киевом и, как следствие, приводило к усилению все тех же роковых центробежных тенденций.

Византия, конечно, нуждалась в товаре, предлагаемой русскими купцами, но могла без него и обойтись. А вот без русской военной помощи византийцам обойтись было трудно – в течение всего X столетия дружины из Руси много способствовали военным победам Македонской династии. Правда, византийцев смущало то, что своими успехами в войне с арабами – в том числе и такими стратегически важными, как сражение при Абидосе, сражение при Тарсе, взятие Крита – они обязаны язычникам-славянам и русам. Поэтому был найден аргумент «внутреннего пользования» – официально в Константинополе считали, что Русь уже приняла христианство, и случилось это в 860 году. Именно так было сказано в Окружном послании патриарха Фотия 867 году. Такая же точка зрения содержится и в составленном Константином Порфирогенетом «Жизнеописании Василия Македонянина» и некоторых других византийских произведениях. Понятно, что в империи очень нервно реагировали на положение христиан на Руси. И, естественно, движение Руси к христианству, ставшее стратегическим при Ольге Мудрой, радостно приветствовалось в Константинополе. Поэтому так болезненно воспринята была агрессия Святослава на Балканах, поэтому так резко отшатнулась Византия от торговых контактов: они не были свернуты полностью, но сильно сократились. Судьба христиан в Киеве была для Константинополя показателем дружественности Руси. Следовательно, Владимир Святославич не мог рисковать: погромы христиан привели бы вновь к усложнениям отношений с империей, а это означало бы опасную минимизацию контактов уже внутри Руси и, как следствие, невозможность дальнейшего сохранения единого Древнерусского государства.

Идиосинкразии Владимир Святославич к христианам не испытывал. Прежде всего, это была самая спокойная и организованная часть населения, четко ориентированная на сохранение центральной власти и, следовательно, великий князь мог их считать, так сказать, «своим электоратом». Кроме того, Владимиру нужна была вся Русь и себя он видел лидером разных племен и окраин – он был многим обязан Новгороду, но себя с новгородцами не ассоциировал. Для власти во всей ее полноте ему нужен был Киев, в том числе и христианский. Задумывался ли Владимир о возможности принятия христианства уже тогда, в 980-м году? Он многое видел в Скандинавии, в том числе видел и то, какую роль играет христианство во взаимоотношениях внутри страны, и во внешних делах. Отмечал, как оно способствует организации государства, созданию в населении единой основы, умиротворению страстей. В этом была несомненная целесообразность. Древнерусская конфедерация, весьма зыбкая и разбросанная на огромных лесных пространствах, со своеобразными внутренними коммуникациями, в объединяющей духовной силе нуждалась в еще большей степени, чем Скандинавия. Западная граница Руси вплотную вжималась в христианскую Европу. Юг Руси был распахнут в сторону христианской Византии. Упрочение страны было невозможно без налаживания с этими ближайшими и богатыми соседями многоаспектных отношений. В Киеве Владимир Святославич не мог не задумываться о политике своей бабки – не зря же она, известная мудростью, сама приняла христианство и всячески покровительствовала христианам. Скорее всего, подлинная сущность христианства для Владимира Святославича была закрыта, ибо отношение его было сугубо рациональным и не выходило за пределы политической плоскости. Несомненно, что в этих пределах он осознавал значение христианства как явления для государственного строительства полезного и, быть может, даже безальтернативного. И поскольку власть была пока главным смыслом великого князя, то, не будь иных факторов, он куда более открыто и демонстративно поддержал бы христиан. В конце концов, в нем было достаточно холодной рассудочности, чтобы сменить язычество на новую веру. Было бы это искренне? Едва ли! Но сколько правителей в той же Европе так поступали, исходя исключительно из целесообразности ситуации!