Юрий Соколов – Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди (страница 31)

Препирательство о точных датах можно вести бесконечно. Разночтения в источниках вряд ли могут быть сняты даже официальными свидетельствами в официальных хрониках Византии или Германии. Впрочем, их все равно нет, как и нет надежды на их неожиданное обнаружение. Есть то, что есть, и в этом положении должно руководствоваться только здравым смыслом.

В то время, когда Владимир Святославич находился в Скандинавии, его на то время более счастливый брат Ярополк выстраивал, кажется, новую архитектуру внешней политики Руси с ориентацией ее на Западную Европу. Принципиально нового в самом интересе к Европе нет, его проявляла и св. Ольга.

Русь к середине X века – это огромное, хотя и достаточно рыхлое по организации, но весьма перспективное государство, которое нельзя было не учитывать в большой политике. Ольга, при том, что ее в Константинополе принимали с исключительным почетом, оказалась все же столь недовольна своей поездкой в Византию, что дала волю гневу, когда византийские послы в 958 году стали просить военной поддержки. Русь, как известно, такую поддержку оказывала в прежние годы, и княгиня в 957 году пролонгировала договор от 944 года, заключенный князем Игорем Старым. В частности, не отказывалась помогать Византии военными людьми. В конце концов, появление дружины Святослава в 966 году на Балканах – это выполнение положений союзнических с Византией обязательств. И, тем не менее, княгиня в общении с византийскими послами, прибывшими в Киев менее чем год спустя после ее пребывания в столице империи, гнев не сдержала. Св. Ольга, исходя из того, что нам о ней известно, была выдающимся политиком и искусным дипломатом, а значит, скрывать свои чувства, сдерживать ради пользы бушующие страсти и обиды, таить под той или иной пригодной для ситуации личиной подлинные намерения, для нее являлось делом привычным. Следовательно, правительница Руси именно сочла нужным продемонстрировать свой гнев византийским послам и через них византийскому императору. Причина проста. Св. Ольга, как подлинный строитель государства, стремилась к тому, чтобы восточнославянскую конфедерацию племен, разбросанных весьма свободно по бескрайним просторам от Ладоги до среднего течения Днепра, собрать воедино и скрепить ее прочно, для чего нужна была единая вера и безупречная вертикаль власти, воплощенная в правящем великокняжеском клане, являющемся не «одним из равных», а единственным и исключительным. Последнее обеспечивалось династическим родством с правящим домом Византийской империи. Но это желание св. Ольги император Константин Порфирогенет, высокомерный эстет и интеллектуал, удовлетворить не пожелал. Русь для него, как и для подавляющего большинства гордой византийской элиты, была страной варварской, и родство с ее вождями слишком унижало династию, воплощающую в себе истинность, древность и величие империи. Надо полагать, св. Ольга рассчитывала на то, что, исходя из небезупречного как внутреннего, так и внешнего положения Византии, исходя из того, что Русь, по существу, является единственным ее союзником, император превозможет свою гордыню, но ошиблась. Спесивое упрямство ромеев торпедировало планы правительницы Руси, и она вынуждена была искать выход из положения в обращении к Западной Европе.

Союз с могущественным Оттоном Великим был отнюдь не равноценной заменой Византии, но все же стал шагом в нужном направлении. Княгиня в 959 году отправила посольство в Германию, которое, если верить германским источникам, в 960 году добралось до основателя Священной Римской империи (сама империя официально будет основана двумя годами позднее в Риме). Русский летописец об этом помалкивает (Нестора понять можно: сюжет этот если и имел место, то без особых последствий), зато об этом говорится во многих германских текстах, таких как «Продолжение хроники Регинона Прюмского» (Прюм – монастырь на границе Южной и Северной Лотарингии, чуть севернее Трира) и в хрониках т. наз. «Херсфельдской» аналитической традиции (Херсфельд – город в Гессене, в верховьях Везера, между Марбургом и Айзенахом). Заметим, что одним из основных произведений той традиции являются т. наз. «Большие Хильдесхаймские анналы», которые на семь десятилетий (ибо завершены в 1043 году) старше несторовского летописного текста. Правда, не отрицая посольства Адальберта на Русь, о появлении посольства из Киева при дворе Оттона I ничего не сообщает, например, Титмар Мерзебургский, ни текст «Деяний Магдебургских епископов». В последние два столетия (начиная с времени А. Шлецера) наблюдается сильно политизированная полемика о достоверности изложенного в германских источниках рассказа о русских послах и о посольстве епископа Адальберта в Киев. Тут выделяют три позиции.

Первая: никакого германского посольства на Русь и в помине не было, а текст в «Хронике Регинона» – подделка самого Адальберта, который вынужден был, либо не дойдя до Руси, либо даже не отправившись в путь, как-то оправдывать свою то ли неудачу, то ли бездеятельность. Желание Оттона Великого и Римской церкви не оспаривается – в этом случае факт наличия такого текста, пусть и подложного, свидетельствует о том, что цель такая стояла. Но, во-первых, какая-то причина помешала этому предприятию (например, что наиболее очевидно: несвоевременно Оттону I было раздражать византийцев посольством на Русь), и, во-вторых (и это, конечно, главное), никакой инициативы со стороны Киева не было, т. к. просто не могло быть в принципе.

Вторая: Оттон Великий, известный своим миссионерским рвением, на свой страх и риск и без каких-либо знаков со стороны Руси, все же направил в Киев своего епископа, которому предписано было привести восточнославянских варваров-язычников в лоно христианской церкви латинского обряда. Естественно, нежданного посла, едва тот переступил русские границы, поспешили в 961 году выпроводить за пределы Руси, однако Адальберт не мог на официальном уровне признать провал своей миссии и в своем тексте (приписке к «Хронике Продолжателя Регинона») выдал желаемое за действительное. Е. Голубинский считал это посольство первой попыткой (в череде последующих многих аналогичных акций) «восхитить (т. е. похитить) нас (т. е. Русь и Русскую церковь) у греков».

Третья: посольство Адальберта было осуществлено именно по просьбе Киева. И это вовсе не кажется невероятным. Св. Ольга, которая давно уже переступила шестидесятилетний рубеж, вынуждена была спешить и не могла ожидать, когда ситуация вынудит Византию пойти на встречу Руси. Она ради своего плана укрепления государства нуждалась в церковной организации и в династическом браке. Ни того, ни другого она так от византийцев и не получила. Обращение к Оттону Великому, и через него к Риму, никак не может рассматриваться как отказ св. Ольги от византийской ориентации. Церковь в те времена была едина. Обретение же с помощью Запада церковной организации должно было не только укрепить структурное единство Древнерусского государства, но и повысить весомость Руси в глазах Византии. Кроме того, породнение с Оттоном I, безусловным лидером Западного мира, одновременно и улучшило бы положение Руси в Европе, и сбило бы спесь с византийской элиты, и определило бы особый статус дома Рюриковичей над всеми племенными вождями восточных славян. Оттон Великий имел от первого брака на Эдит Английской (дочери уэссекского короля Эдуарда I Старшего) кроме сына Людоль-фа, также и дочь Лиутгарду. Но речь о ней не могла идти: Лиутгарда, одногодка Святослава Игоревича, умерла в возрасте двадцати двух лет, еще в 953 году. Но у Оттона была также и дочь от второго брака со вдовой итальянского короля Лотаря II Адельгейдой (из Бургундского королевского дома) Матильда, родившаяся в 955 году. Возраст ее был невелик, но она вполне бы, так сказать, «подоспела» по ходу переговоров.

Однако ничего не получилось. Адальберт прибыл в Киев, но миссия его оказалась безрезультатна. Почему, если сама княгиня инициировала начало переговоров? Ответ может быть один – Адальберт не смог дать вразумительного и удовлетворяющего св. Ольгу ответа относительно того, что ее более всего интересовало. Очевидно, русское посольство, говоря о церковной иерархии, умолчало об идее породнения Рюриковичей и Людольфингов. Адальберт же не имел полномочий решать этот вопрос, когда его, по приезде епископа в Киев, поставила правительница Руси. Возможность же оперативно получить мнение Оттона отсутствовала, так как именно в это время он отбыл с войском в Италию. Княгиня же ставила проблематику создания церковной иерархии в прямую зависимость от породнения правящих домов. Адальберт вынужден был вернуться в Германию без каких-либо результатов.

Впоследствии (примерно в 973 году), когда он вспоминал о своем посольстве, Адальберт писал так: «Послы Елены, королевы ругов, принявшей крещение в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить народу епископа и священников…». Не принципиально то, что Адальберт путает Константина VII и Романа II, хотя и правильно указывает принятое при крещении св. Ольгой имя Елена (дано оно было в честь Елены Лакапины, супруги-базилиссы Константина VII). Принципиально то, что он не может объяснить смысл посольства – зачем русские послы занимались «притворством», зачем они «зазывали» германское посольство в Киев? Не баловства же ради! О чем-то же велись переговоры с правительницей Руси! Но содержание их Адальберт не раскрывает. Быть может потому, что не может (и не хочет) поведать миру, что из-за его нерешительности упущена была возможность династического и, как следствие, военно-политического союза Аахена и Киева. Быть может, именно по этой причине епископ по возвращении из Руси вынужден был довольствоваться скромным местом аббата Вайсенбургского монастыря в Эльзасе, где и занялся дополнением «Хроники» своего земляка Регинона.