Юрий Соколов – Своя игра – 7. Между смертью и смертью (страница 5)

— Открывай, Турвор! — негромко, но внушительно сказал я. — Если б я имел дурные намерения, то давно бы вышиб к черту эту дверь. Но у меня к тебе всего лишь торговое дело. Ты ведь привычен к беспокойству по ночам?

Послышался звук отодвигаемого засова. Еще одного. Еще одного… Мать твою по харе валенком! А подъемная решетка у тебя в прихожей тоже есть?

Дверь распахнулась, и я опустил глаза, чтобы рассмотреть низкорослого хозяина. Он, напротив, задрал голову. И запричитал в несвойственной гномам холопской манере, скалясь подобострастной улыбкой сквозь рыжую бороду:

— О, ваше высочество! Нижайше прошу прощения, что заставил ждать! Так времена-то нынче какие? Скверные времена! И скромному ремесленнику, вроде меня, не грех опасаться всего на свете.

«Долго ж ты жил вне родного народа, — подумал я. — Нормальных гномов перекосило бы от брезгливости, услышь они тебя сейчас».

Тут Турвор заметил за моей спиной бандитских лошадей и опознал их. Охота болтать у него пропала.

— Привет тебе от Селеха, — сказал я, один за другим опорожняя набитые добычей вьюки прямо на землю у крыльца. — Видишь, тут и его латы есть, хотя он оставлен мною в живых. Остальные же тем похвастать не могут.

— Не понимаю, о чем вы говорите, ваше высочество!.. — залепетал было гном, но тут же сообразил, что отрицать знакомство с Селехом бесполезно. — Что вы от меня хотите? Я ни в чем не виноват! Я…

Видно, он хотел добавить: «Я не нарушал закон», — или что-то подобное, однако вовремя спохватился и решил меня не смешить.

— Давай уже поговорим по-взрослому, — предложил я, толкнув ногой груду доспехов, чтоб она немного развалилась и стал лучше виден ассортимент. — Ты скупал у Селеха то, что добывал он, а теперь купишь у меня то, что добыл я. Причем не за полцены, и даже не за две трети, а за полную стоимость. Повреждений доспехов замечать вообще не будешь. И за лошадей заплатишь как за молодых. А иначе, клянусь рогами Амриот, я немедля скручу тебя и утром сдам властям. С Селехом я такую гадость проделывать не стал, а с тобой проделаю: очень ты мне не нравишься. Если же вздумаешь сопротивляться…

Я снял с пояса дубину и продемонстрировал ее Турвору.

— …Если вздумаешь сопротивляться, я развалю твою кузню и твой дом. В оружии ты разбираешься, и должен понимать, что это не пустые угрозы. Если твои подмастерья вмешаться посмеют на свое несчастье, я их убью. Потом скручу тебя все равно. Так ты платишь, и мы расстаемся, или не платишь, и мы до утра вместе?

Борода Турвора обреченно поникла. Гном еле слышно зашептал под нос, подсчитывая убытки от предстоящей сделки, нервно помял руки и сказал:

— Позвольте, я занесу трофеи в дом. Чтобы оценить все верно и к вашему удовольствию на улице, придется зажечь факелы. Они будут видны издалека. Мне этого не хотелось бы.

Глава 3

На вырученные нечаянно деньги я позволил себе гульнуть: закатился в самую дорогую гостиницу Дарлига, снял самую большую комнату в ней и велел хозяину обеспечить мне лучшие яства и выпивку, что у него есть. И самых красивых девушек, которые только найдутся в городе. Не все же бесплатной любовью пользоваться. Купленная бывает не хуже, а то и горячей, и получить ее не в пример легче — были бы финансы и верное понимание, как следует вести себя с профессионалками панели. Покажи им свое искреннее восхищение, разогрей щедрыми авансами и хорошим вином, не допускай грубостей по ходу перепихона и не стыдись делать тонкие намеки на перерастание чисто сексуальных отношений в нечто большее.

Думаете, проституток привлекает перспектива всю жизнь в постели работать? Да нет, конечно! В основном им хочется в постели спать, как всем остальным. И еще хочется, чтобы муж приносил им в эту постель по утрам завтрак, не доверяя такое приятное и ответственное дело слугам. Тот факт, что девчонок сто раз пытались ловить на эту удочку, смущать не должен. Естественно, они знают, что все твои посулы — бесстыдное вранье. Но верить-то в тихое семейное счастье хочется! И особенно сильно — если это счастье великой княгини или подобной особы. В какой-то момент увлекутся и начнут пахать не за гонорар уже, а в надежде действительно тебя обольстить. Ну и все, собственно. Радуйся и стриги бонусы.

Через трое суток, наглотавшись антипохмеляторов, я с трудом дополз до конюшни попроведать забытого Люцифера и сказать ему, что буду отсыпаться еще сутки. И уж потом мы выедем. А то ведь не удержусь в седле, а для ходьбы пешком я не пригоден в принципе. На седьмой день побывал в конюшне опять и повторил обещание. И, наконец, на двенадцатый мы вправду выехали.

До самого обеда меня болтало как новобранца, впервые севшего на лошадь. После обеда тоже, хотя и меньше. Люцифер даже не пытался перейти с шага на рысь и читал мне лекции о вреде страстей, обильно цитируя послания апостолов Всецеркви воинам. Наставления святых отцов сводились к следующему: пока ты бухаешь и трахаешься, ты не качаешься. Точнее, качаешься, но не в нужном направлении. А надо качаться в нужном — только так ты дорастешь до героя, полубога, бога и, наконец, Господа Всемогущего.

— Знаешь, я бы не хотел дорастать до Господа унылым трезвенником с завязанными узлом яйцами, — сказал я. — Пусть пропадет такое всемогущество, если последний нищий успеет в жизни больше меня.

— Но я тебя к тому и не призываю!— возразил конь. — А лишь к умеренности. Двенадцать дней — это чересчур.

— Я делал перерывы! Дважды! Вчера уже окончательно завязал, а сегодня вообще не считается!

— Восемь дней — это тоже слишком много.

— Ну и ладно! Главное, я честно пытался прекратить. А то, что два раза потерпел поражение, — не беда. В последний же раз победил? И победа была решающей.

— Согласен. И все-таки настраивайся в будущем быть воздержанней. Почитай предания — любой классический пир длился три дня. Это нормально. А что свыше — уже разгул и разврат.

За Дарлигом стало заметно, что мы приближаемся к бывшей зоне активных боевых действий. Разрушенные замки попадались гораздо чаще, чем уцелевшие или заново отстроенные. Многие пахотные земли пустовали, не производя на свет ничего, кроме сорняков. Крестьяне возвращались на пепелища своих деревень неохотно. Прежние, привычные владельцы феодов почти все мертвы, а новых каких еще король поставит? К тому же у других дворян прижиться успели — на юге, на востоке страны. Причем как свободные — в том числе и те, которые раньше зависимыми были. Кабальные книги превратились в дым вместе со сгоревшими господскими усадьбами, но вдруг хотя бы одна всплывет невредимой? Хотя бы единый лист из нее? А на нем как раз твое имя? По всей стране спустя столько времени тебя искать никто не станет: дороже это выйдет, чем ты стоишь. Но самому-то лучше сидеть там, куда судьба привела. И не соваться туда, откуда увела.

Через несколько лет малоуспешных попыток вернуть мужиков в родные края, эльвейский монарх высочайшим повелением даровал волю всем без разбору жителям разоренных областей. Однако переселение от того быстрее не пошло. Еще крепче успели прирасти общины и отдельные семьи по местам вынужденных пристанищ, а пригревшие их бароны всячески противились сокращению своей разросшейся податной базы. Вроде и не нарушали они в открытую королевских указов, запрещающих чинить препятствия желающим уехать. Но и усердия в исполнении предписаний о содействии не проявляли. Что ж нам — самим помогать лапотникам нас покинуть? Да мы лучше им оброк уменьшим! Охотничьи угодья под пашни отдадим!

И отдавали. Действительно отдавали топору и плугу свято хранимые прежде от любых посягательств заповедные леса и луговины.

Мощную информационную поддержку политике баронов оказывали бродяги всех сортов. Останавливаясь на постой в мужицких избах, они рассказывали такие жуткие истории о прилегающих к Экситиуму территориях, что крестьянские детишки в страхе прятались под столы и лавки. А их родители еле от того удерживались.

И, честно говоря, бродяги не преувеличивали опасностей. Даже невольно преуменьшали. Потому что по самым плохим районам избегали ходить и они. И не знали, что там происходит.

Западные Рубежи Эльвейского королевства выглядели так, словно месяцами находились под огнем тяжелой артиллерии. А ведь я ехал вдоль третьей, наименее пострадавшей линии укреплений. Вторую с уцелевших участков вала не мог разглядеть. Расстояние до нее было таким, чтобы дозорные видели не какие-то фортификационные детали, а дым сигнальных костров днем и их свет ночью. «Стратег» же имел ограничения на использование суперзрения, пока у меня под командованием никто не числился.

Восточные Рубежи Огроя, по слухам, находились в похожем состоянии. Эльвейцы и их союзники изредка, но все же контратаковали — по крайней мере для того, чтобы тем самым мешать атакам Тарана. И пусть не с той же частотой, как он, прорывались в земли врага и жгли все подряд. Короче, я находился в зоне средневекового постапокалипсиса. И чем дальше ехал, тем сильнее сгущалась его атмосфера.

Самыми популярными личностями тут были лекари. Никогда еще не встречал их столько — и странствующих, и стационарно сидящих на одном месте. При каждой таверне их насчитывалось не меньше десятка, и всем находилась работа, что исключало соперничество. Слушая разговоры исцеленных и расспрашивая самих лекарей, я закупался необходимыми снадобьями. Против ядов разнообразных монстров, зомбаков, животных-мутантов и таких же растений. Против спор гигантских грибов. Против бацилл чумы, холеры, оспы всех разновидностей. Против возбудителей прочих моровых поветрий. Против испарений отравленных водоемов, и прежде всего болот. Против бурой ночной плесени и сизого утреннего тумана. Против еще какой-то херни, для которой даже имени не придумали, а так и называли: «Эта херня».