Юрий Слёзкин – Поединок. Выпуск 15 (страница 73)

Ровно в два часа ночи Верочка стояла с молодым человеком партикулярного вида у колонны, говоря шепотом:

— Завтра он будет здесь. С ним — остальные. Бояться нечего.

Полковник издали ей улыбался.

Статские молодые люди не могут быть опасны.

В два часа ночи на двадцать пятое синьора Руфь стояла в купе поручика Нефедова, томно выгибая плечи.

Вместо горностаевой мантильи дышал кружевами расстегнутый пеньюар. С кружевами дышал медальон на груди синьоры. Поручик сидел на скальпированном волосяном диване, широко расставив слабеющие ноги, шлепая губами, стучал о рюмку коньячной бутылкой и цепенел. О бок его стоял раскрытый денежный ящик.

Синьорита Пина в соседнем купе спала, уткнув лицо в живот капитана Ветчины Капитан закинул вверх щетинистый подбородок, затылком уперся в фанерную стенку и храпел речитативом, разинув волосатый рот.

Профессор Бакко в два часа ночи все еще играл в железку. Счастье не только сопутствовало ему, но и опередило его желания. Синьор удваивал, утраивал, удесятерял свой банк. Господа офицеры удваивали, утраивали, удесятеряли свой проигрыш. Доктор черной и белой магии обсасывал их, как леденцы Лица их носили явный отпечаток этой занимательной операции.

Но в четверть третьего синьор Бакко вынул из жилетного кармана золотые часы на золотой цепочке с юбилейными жетонами, — часы спешили на десять минут, — и сказал решительно:

— Баста!

Кредитки не умещались в его карманах. Он вырвал из рук сына газету и завернул остальное.

— Вы мне нужны на две минуты разговора, — сказал молчавший до сего времени прапорщик.

Он выиграл в начале игры пятьсот рублей, потом проиграл двести и тотчас же отстал.

— Як вашим услугам, — отвечал профессор, зевая, — но отшень прошу покоротше, мы усталь, а вечер наш бенефис.

— Конечно, — учтиво согласился прапорщик, пропуская синьора вперед себя, — если позволите, мы пройдем с вами на площадку.

Пиколло остался без газеты В конце концов он мало интересовался ею. Но спать ему тоже не хотелось.

— Ну и везет человеку, — сказал один из проигравшихся, стягивая сапоги.

— Н-да, — ответил ему неопределенно другой. Пиколло поднялся и вышел в коридор. Нужно было

прогулять Рэкби. В темном тупичке у двери «00» он услышал:

— Вы шулер, господин Бакко.

— Но..

— Вы шулер и такой же испанец, как я Вы шарлатан. Сейчас я вернусь в купе и раскрою вашу плутню. Вот мое доказательство. Вас выкинут за окно вместе с вашей черной и белой магией.

— Но-о, синьор, какое вы имеете..

— Я имею ровно столько, чтобы вы не дожили до вашего бенефиса. Поняли? Я слежу за вами давно. Но будем говорить начистоту.

— Позвольте

— Или выигрыш и бенефис — ваши, или..

Шум колес по мосту заглушил окончание фразы.

Пятнадцатилетний скептик открыл дверь из темноты тупичка в темень- площадки, рябящую стрелами искр, и сказал:

— Папаша, я предложил бы вам согласиться. Сентябрьская ночь еще не линяла.

Двадцать пятого сентября в восемь утра над Конопами в перловом небе летела тучей воронья стая — с юго-востока на северо-запад. Покружив над Благородным собранием, она с воплем осела на крыши соседних домов и липы сквера.

Сторож, зевая, крестя рот, вышел на крик из флигеля с метлой и, подумав, стал обметать подъезд За ночь к ступеням намело червонных листьев. Афиши ошую и одесную подъезда висели по-прежнему, золотея от встающего солнца. Колокола в соборе прочили:

— Бенефис, бенефис, бенефис!

По случаю воскресенья сбор должен был быть полным и в соборе и в Благородном.

На базаре бабы сидели над крынками, мужики торговались у возов. В большой цене была лошадь. Народу понаехало тьма. Самуил Лейзеров в парикмахерской Цвирка покупал «советки» на десять дороже вчерашнего. Кто знает, может, к двенадцати он подымет цену.

Денщик полковника Лерке стоял над корзиной с яйцами, ругаясь. Баба не брала ленточки, баба хотела полотенце.

— Что мне ими — хату клеить?

Сам полковник спал у себя в номере гостиницы «Люкс». Часовой у подъезда гостиницы крутил козью ножку. Воскресный день располагал к лени.

А в четверть девятого осеннего утра на платформе стояли Верочка и молодой человек партикулярного вида. Родинка- на левом плече у Верочки была прикрыта жакеткой. Глаза Верочки смотрели строго на подползающий поезд.

Ударил звонок, лязгнули тормоза, из штабного вагона вышли профессор Бакко, синьора Руфь, синьорита Пина, капитан Ветчина и прапорщик. Пиколло, остался на площадке с вещами.

Прапорщик подошел к Верочке, взял под козырек и подвел ее к синьору Бакко.

— Вот, — сказал он, — наш знаменитый профессор. Он согласился остановиться у вас со своим семейством. Конопские гостиницы никуда не годятся. А этот молодой человек — ваш администратор, — прапорщик указал на Верочкиного спутника, — позаботится обо всем. В его распоряжении надежный кассир, опытные контролеры и лучшее помещение в городе. Он вполне вам заменит… Однако вы не устали, синьора Руфь?

— Мы уложим вас спать, — любезно сказала Верочка, — вам не о чем беспокоиться.

Синьор Бакко любезно раскланялся, синьора Руфь томно вздохнула под горностаевой мантильей, синьорита Пина протягивала для волосатых поцелуев капитана свои руки.

— Финита ла комедия! — бормотал пятнадцатилетний скептик, соскакивая вслед за последним чемоданом на платформу.

Штабные вагоны поплыли мимо.

В десять над полковником, все еще лежащим в кровати, стоял адъютант Гривцев и докладывал. Доклад был обычный — все спокойно, все благополучно, все так, как было день, два, десять тому назад. Больных столько-то, в отпуску — столько-то, в нетях — столько-то. Партизанов поблизости не оказывается. Фронт далек,

— Спасибо. А сколько вагонов?

Полковник интересовался продовольствием.

— Пять.

Полковник сел на подушку.

— Превосходно. Ах, что за девочка, — сказал он. — Нет, господин поручик, жизнь все-таки великолепная штука.

— Я проигрался, — уныло возразил адъютант.

— Но вы же сказали — пять.

— Ну да, если они дойдут благополучно, я вознагражу себя с лихвой, — согласился поручик и, подумав, добавил: — Еще новость, профессор Бакко прибыл.

Полковник вскочил на пол.

— Великолепно! — закричал он. — Мы проверим его магию. Одеваться!

В четыре часа дня того же двадцать пятого все билеты были проданы. Жаждущих попасть на сеанс не убывало.

Кассирша перевернула над кассой картонку, захлопнула окошечко, завязала выручку в платок — красный с белой полоской по борту — подарок англичан, — трубочкой свернула корешки билетов и пошла к синьору Бакко.

— Трепало! — сказал бородач в свитке, глядя в упор на кассиршу. — .Небось господа офицерье все попадут, а нам на панели стоять прикажете. Половину билетов в очередь принесла — остальные по домам разбазарила. Стерва!

В квартире у Верочки по Полтавской улице, дом 8, каждый был занят по-своему. Синьора Руфь кушала. Она сидела в кресле за столом, подняв перед собою руки, меланхолично ломала горячий корж; густо напудренный нос раздувал ноздри.

— Ах, мой друг, — говорила она синьорите Пине, — ты чрезвычайно чувствительная, ты плачешь непрестанно и до и после, а мужчины любят, чтобы плакали до, но ни за что не после.

Синьорита Пина откусывала нитку; на коленях у нее лежало цирковое традиционное газовое платье с короткой пышной юбкой, — она пришивала к ней блестки.

— Не твое дело, — сквозь зубы отвечала синьорита, — ты можешь смеяться, а я плакать. У каждого своя работа.

И, завязав узелок на нитке, добавила:

— Как бы сегодня всем не плакать.