Юрий Слёзкин – Кто смеется последним (страница 10)
Он поднялся с места и широкими шагами стал мерить комнату. Хохол на его голове плясал в такт его нервного шага.
— Надо знать, как я, что это такое. Надо, как я, служить пять лет в колониальных войсках, чтобы говорить… Я тоже ждал — доброго начальника, потом нового устава, потом комиссию, потом — черта в ступе до тех пор, пока не понял, что нужно бежать…
— Значит? — нерешительно спросила Жанина.
— Закинем наши удочки, — весело ответил он, и снова лицо его раскрылось в улыбке. — Поверьте мне, наш друг точно учел время.
— В таком случае, одевайтесь.
Он потирал руки от предстоящего удовольствия.
— Дансинг?
— Да.
— Черт возьми, мы повеселимся. Как ваши успехи, m-me?
— О, де Бизар от меня в восторге. Но торопитесь, чтобы можно было застать их…
Жанина смеялась, глядя на своего молодого друга, с шумом выдвигавшего ящики комода, хлопавшего дверцами шкафа. Крахмальная сорочка, фрак, штиблеты, галстук — летели на кровать.
— Отвернитесь, отвернитесь! — кричал он и, после паузы, прерываемой энергичными выражениями по адресу то одной, то другой части туалета, прибавил: — А я в свою очередь не зевал. На завтра у меня назначено свидание, любовное свидание, с вашего позволения. Вот я каков. И с кем — если бы вы знали!
Телеграмма, поданная в Марселе в 23 часа 43 минуты от 7 ноября и прибывшая по назначению в 24 часа 5 минут — гласила:
«ПАРИЖ, ЛАТИНСКИЙ КВАРТАЛ, УЛИЦА РАСИНА, 7, ЖАНИНЕ НУАЗЬЕ ОПЕРАЦИЯ СОШЛА БЛАГОПОЛУЧНО, ДОКТОР ОБЕЩАЕТ СКОРОЕ ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ.
ВИКТОР».
Сонный консьерж расписался в книге и дернул шнурок в пятый этаж.
— Мадам, телеграмма, — крикнул он снизу вверх вышедшей на площадку горничной.
— Вы могли бы ее отдать завтра, — зевая, отвечала Люси, — вы невежа, m-r Грегуар.
Они сошлись на площадке третьего этажа. Консьерж привлек к себе девушку, помахивая телеграммой перед ее носом.
— Я нашел, что это самое подходящее время, моя милая.
— А я нахожу, что у вас вовсе неподходящие манеры.
Горничная вырвала телеграмму и кинулась вверх по лестнице.
Он кричал ей вдогонку:
— Не забудьте все-таки своего обещания, m-lle Люси.
Люси прошла переднюю, гостиную, заглянула в полупри-творенную дверь кабинета, — где, склоненный над ворохом бумаг, сидел m-r Нуазье в своей неизменной черной шелковой мурмолке, — и на цыпочках вошла в спальню. М-те легла сегодня рано, ссылаясь на мигрень. Но все же ее нужно было разбудить. За этот день m-те получила третью телеграмму. Она расстроена.
Люси щелкнула выключателем.
Матовая бледно-голубая чаша вспыхнула под потолком.
— Мадам, — осторожно позвала Люси, подходя к кровати.
Но ответа не последовало. Горничная подошла ближе — постель оказалась пустой. В комнате никого не было.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ — ГДЕ ВЛАСТЬ ПЬЯНЕЕ ВИНА,
А ВИНО ГОРЧЕ ПОЛЫНИ
Когда обе стрелки сошлись на двенадцати и в эбеновом брюхе часов хрипнуло, а после загудело протяжно и многозначительно двенадцать полночных ударов, Гектор Лагиш подошел к большому трюмо своего кабинета и самодовольно посмотрел на себя в зеркало.
Из голубеющей толстой зеркальной поверхности, неизменно отражавшей три высокие, обитые темно-зеленым штофом стены, громоздкий письменный стол, стулья с готическими спинками, штофные пыльные портьеры на окнах, — выплыл навстречу Лагишу среднего роста господин, с бритым желтоватым лицом, с глазами, обведенными темной тенью, с широким лбом под ежиком стриженными волосами — лицо популярного депутата, лидера партии социали-стоврадикалов, ныне объединившихся с социалистами-республиканцами и независимыми — лицо человека, блестящие выступления которого в Палате неизменно разрывались, как бомбы, над головами противников.
Прижав подбородок к груди, заложив пальцы правой руки за вырез фрачного жилета, а левую закинув назад, Лагиш ощущал в себе Наполеона. Даже брюшко, нарушающее общую стройность фигуры, — даже оно подчеркивало это сходство.
— Лагиш — премьер-министр.
Выходя из Палаты, он слышал, как об этом кричали газетчики. Их голоса показались ему особенно звонкими.
— Лагиш — премьер-министр!
В конце концов — дело отнюдь не в тщеславии… Если он счастлив, то лишь потому, что его назначение — первая блестящая победа социалистического блока, окончательное и бесповоротное падение старой, оппортунистической политики Дюкане. И если он — Лагиш — вынесен на гребень, то это лишь воля случая. Не он, так другой должен был бы явиться карающим оружием. Конечно…
Лагиш снова взглянул на себя в зеркало, но предательская улыбка заставила его тотчас же отойти.
С ней нельзя было сладить. Она не оставляла его губ ни на мгновенье после того, как, вернувшись от президента и окруженный своими единомышленниками, он передавал им свою беседу с главой Франции.
Его встретили в Елисейском дворце преувеличенно любезно. Его осыпали комплиментами, изумлялись его блеску, темпераменту и политическому такту.
— В вашем лице мы видим молодую Францию, — сказал президент, улыбаясь своей обычной гаерской улыбкой закоренелого скептика. — Мы верим, что только вы и ваша партия в настоящий момент отвечают настроению страны, а присущий вам такт оградит вас от неосторожных, слишком резких шагов.
Дружный смех депутатов покрыл последние слова Лагиша, неподражаемо передававшего в этих фразах всем известную манеру и интонацию речи президента.
— Я уверен, что вам, как и каждому французу, дорога и сила и мощь Франции. Ее значение в европейском концерте всецело зависит… — продолжал Лагиш, копируя своего высокого патрона.
— Колонии! — крикнуло несколько голосов.
— Старичину всего более беспокоят колонии! Старая лиса заметает хвостом свой след. Это обычная его манера.
— Ну, да, конечно, колонии, — подхватил Лагиш, меняя тон, становясь самим собою. — Я прекрасно понимал, к чему он ведет. Уступив поневоле необходимости, он все же рассчитывал оставить себе хоть какую-нибудь лазейку. Я предоставил ему говорить. Он прочел мне целую лекцию. Хитро построенную лекцию о незыблемых принципах, на каких держится наша колониальная политика. Он нисколько не убеждал. Нет, помилуйте. Он только констатировал. Он оставался в рамках главы государства, равно глядящего на правых и виноватых. Он просто делился своей мудростью. Надо было видеть его в ту минуту. Когда он кончил, я встал и, раскланиваясь, позволил себе заметить: «Ваше высокопревосходительство, я счастлив был выслушать того, в чьих словах звучала для меня вся мудрость блестящего прошлого Франции, — надеюсь, что в ближайшее время вы найдете возможным подвести столь же прочные и неотразимые обоснования и для тех путей, по которым пойдет Франция блестящего будущего».
Аплодисменты грянули дружным плеском. Депутаты пожимали руки Лагиша.
— Этот день должен быть отмечен в истории, — говорили они, — какая победа, какая необычайная победа. Впервые Франция видит во главе правительства подлинного демократа и социалиста!
— Автономия колоний!
Весь Париж кипел, как добрый горшок. Это было нечто неслыханное.
Газетная склока никогда еще не принимала таких размеров.
«Action Franqaise»[11] требовала немедленного мщения. «Хороший выстрел из револьвера или адская машина легко могла бы поправить дело», — писали ретивые монархисты.
Крайние левые газеты глухо констатировали факт:
ГЕКТОР ЛАГИШ,
ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО
СОЦИАЛИСТ,
ВЫДАЕТ ВЕКСЕЛЯ
НА АВТОНОМИЮ КОЛОНИЙ
ПОД СВОЕ КРАСНОРЕЧИЕ
И МИНИСТЕРСКИЙ ПОРТФЕЛЬ.
ГРАЖДАНЕ! ХРАНИТЕ ЭТИ ВЕКСЕЛЯ ДО СЛЕДУЮЩЕЙ СМЕНЫ ПРАВИТЕЛЬСТВА — КОТИРУЮТСЯ НАРАВНЕ С АКЦИЯМИ «ОБЩЕСТВА НАЦИОНАЛЬНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ».
В витринах магазинов Лагиш видел рядом с подвязками и презервативами тысячи своих отражений, еще более, чем он сам, походивших на Наполеона.
Но всего многозначительней был разговор с павшим премьером. Он произошел там же, в кулуарах Палаты депутатов.
Дюкане своей стремительной походкой первым направился навстречу своему преемнику, протянув вперед обе руки.
— Позвольте от души принести вам мои сердечные поздравления, — заскрипел он, как плохо смазанные часы, — желаю вам блестящих успехов.