Юрий Шушкевич – Вексель Судьбы. Книга 1 (страница 96)
Они договорились встретиться в районе семи часов у «Метрополя» и разошлись — Алексей в «Ленинку», Мария — в студию к подруге, с которой договорилась обсудить поступившие ангажементы. Как оказалось, предложений для Марии пришло пока немного: одно — прослушаться для нового мюзикла, другое — отправиться на стажировку в Великобританию. «Разве в Англии умеют петь?» — возмутилась Мария, и услышала в ответ, что всё дело — в отпрыске одного известного нашего олигарха, живущего в Лондоне и решившего в дополнение к своему успешному бизнесу «немного попродюсировать». Ответ родился внезапно и выдался столь хлёстким и обидным для решившего посентиментальничать с музами молодого бизнесмена, что процитировать его даже малой частью мы не можем себе позволить. Зато они с подругой вволю насмеялись над незадачливым Мусагетом, потом пили кофе и чтобы убить время, вдвоём болтали по телефону со всевозможными приятельницами.
Вернувшись из «Ленинки», Алексей рассказал, что его сначала не хотели записывать в читальный зал, требуя показать студенческий билет или диплом, однако затем всё же пустили. Он без особого труда разыскал через каталог нужные ему французские журналы 1890 года и был одновременно взволнован и удивлён, увидев на месте последней отметки в карточке собственную роспись фиолетовыми чернилами с датой «18/VII-41». Решив воспользоваться благами прогресса, он сделал фотокопии с нужных для работы страниц и сообщил Маше, что теперь спокойно сможет завершать написание своей статьи о предпосылках русско-французского альянса в дачной тишине.
И действительно — помимо нежелания тратить часы и жечь бензин в столичных пробках, сама поменявшаяся погода теперь располагала к неспешной загородной работе. После череды солнечных дней пришли дожди — временами обильные, но не затяжные, с частыми проблесками солнца, от которых особенно ярко блестела молодая листва. Чтобы не мешать Алексею, Мария уходила в сад, где в ветхой деревянной беседке, уединившись в плетённом кресле-качалке, читала всё подряд — от свежих модных детективов до раздобытых Алексеем старых книжек с переводами стихов Валери и «Эглантиной» Жана Жироду. А ближе к вечеру, чтобы немного развеяться, они катались по ближайшим окрестностям, иногда наведываясь на лодочную пристань на Москва-реке или заезжая в Жуковский, где имелся приличный продуктовый магазин.
В один из таких вечеров, незаметно войдя к Алексею в кабинет, Мария застала его склонившимся над листом бумаги, исписанным крошечными квадратными абзацами. Экран ноутбука, на котором Алексей вводил текст, был погашен.
— Как твоя статья? Скоро Россия узнает историческую правду? — с весёлостью поинтересовалась она.
Было заметно, что Алексей немного смутился и сразу же попытался накрыть исписанную рукопись другим листом. Однако решив этого не делать, признался, что с незапамятных времён взял за правило наиболее яркие впечатления записывать в стихотворный дневник. Он протянул листок Марии, и она прочла:
Перечитав несколько раз, Мария вернула Алексею листок и вздохнула.
— Здорово! Ничего не спрашиваю — про кого и про что. Только скажи — что имеет в виду месяц, когда говорит, что «знает вечность»? Намекает, что мы с тобой — пока вне вечности?
Алексей громко рассмеялся.
— Месяц, как известно, является метафорой и субъектом всемирного коварства. Я же, как ты помнишь, просил о любви без коварства, поэтому в силу закона жанра коварство обязательно должно проявиться в конце. Но ты, Маша, к этому безобразию останешься непричастной, ибо сотворит его бледный месяц.
— И когда же, по-твоему, это случится?
— Во-первых, уже завтра утром он положит предел ещё одной роскошной и волшебной ночи, приведя в действие дурацкий будильник в нашей спальне, который с недавних пор ты зачем-то стала заводить. Ну а во-вторых — когда-нибудь закончится и этот дачный рай, высохнет и перестанет блестеть после дождя мокрый деревянный пол на веранде, прекратится цветение в саду, наступит жара, мы отсюда съедем, жизнь закрутит нас, и эта новая, неведомая пока что суета сделается для нас подлинной вечностью. Ну а далее — хоть и не стоит сегодня говорить о грустном — предстоит, наверное, вечность и другого рода. Так что всё, об избежании чего рискнул было помечтать твой лирический герой, — рано или поздно состоится. И суета, и жара, и коварство.
— Понятно. Но прежде этого мне ещё понятно, что тебя что-то сильно расстраивает!
— Да, не стану скрывать. Затея с моей статьёй с треском провалилась.
— Не может быть! Что же произошло?
— Я завершил статью и переслал её посредством компьютерной почты в несколько журналов. Провал полный.
— Почему ты так решил? Неужели успели прийти разгромные рецензии?
— Ничего не пришло, мне пришлось звонить самому.
— Ну и что они ответили?
— В одном журнале тему назвали «пронафталиненной». В другой редакции мне предложили убрать всё, что связано с коррупцией в эпоху президентства Греви — якобы могут возникнуть ненужные аналогии. В третьем месте предложили разместить статью в интернете. Я зашёл на страницу их журнала и посмотрел число читателей — многие статьи не открывались ни разу за несколько лет. А работать в пустоту я не могу.
Мария обняла Алексея со спины и поцеловала в макушку.
— Какой же ты глупый у меня! Живёшь старыми представлениями! Сейчас везде так. Кстати, у твоего любимого Валери я только что вычитала, что «история — это наука о том, чего уже нет и не будет». Так что — прими на вооружение.
— Валери ни при чём… Я понял другое — пришло совершенно иное время. В своей предыдущей, если так можно выразиться, жизни я действовал с чувством значимости каждого шага и жил с пониманием, я бы сказал, исключительности. Исключительности не в том смысле, что мой отец работал у самого Молотова и у нас была квартира на Патриарших, а исключительности в смысле величия времени, в котором мы все находились и ход которого напрямую зависел от наших помыслов и действий. Я уверен, что подобное же чувство имелось у абсолютного большинства людей из моего поколения, включая тех, кто был вынужден жить в коммуналках и бараках. Теперь же я отлично вижу, что ничего этого более нет. Нужно просто жить и не мешать жить другим. Поэтому, Машенька, с историей, равно как с наукой вообще, мне придётся завязать… Зато вот Петрович звонил — говорит, что нужна помощь. Может стоит к нему съездить?
— Зачем к нему? Ты москвич и интеллектуал, неужели они без тебя помидоры не вырастят?
— Я тоже страшно не хочу заниматься какими бы то ни было земледелиями и ремёслами. Но бездельничать — ещё хуже… А вот скажи-ка: как у тебя с приглашениями, гастролями? Давай я попробую заделаться твоим импресарио!
— У меня тоже неважные вести, Лёш. Не будет никаких гастролей.
— Но почему же? Как такое может быть? Тебя же приглашали на пробы в Ла Скала и Оперу Гарнье! А тот тип, что сравнил тебя с Мадо Робен, — я все сто уверен, что он не шутил. Надо напомнить о себе! Если тебе неудобно — давай этим займусь я!
— Уже напоминала. Все приглашения на ходу и визитки — это политес. А тот тип действительно получил государственные деньги на несколько крупных оперных постановок, однако ты же понимаешь — он теперь за это всем обязан! И не он теперь решает, кто там будет петь.
— Тогда зачем же он лгал, раздавая обещания?
— Он думал, что раз я выступаю в президентском концентре, то за меня похлопочут нужные люди. Но нужных людей, увы, — нет. Мы с тобой нужны только самим себе.
— А Штурман? Неужели он тоже — наобещал с три короба, и…
— Сашка как раз не обманул и постарался помочь мне по максимуму. Но он ведь тоже — при всём своём блеске мало что может провернуть по собственной воле. Крутит чужие деньги, выполняет какие-то заказы… Однако он прав в одном — разового успеха недостаточно. Нужно серьёзно заниматься у лучших вокальных педагогов, засветиться в конкурсах, долго и много ездить по миру… Всё это стоит огромных денег, а у него самого их и близко нет. Всё, что Штурман смог — он переговорил с кое-кем из лучших, на его взгляд, педагогов и предложил помощь в знакомстве с несколькими меценатами. Один меценат вроде бы из Красноярска, другой живёт в Тель-Авиве…
Алексей громыхнул кулаком по столу.
— Всё ясно, можешь не продолжать! Дожили! Меценаты! Двух недель не прошло, как ты от своего бандюгана освободилась, и что же — всё заново, снова на поклон? Но скажи — кто же так всё подло устроил, по какому праву ты должна продавать себя? Идти на жертвы для того, чтобы реализовать твой, только твой, твой собственный, только тебе принадлежащий талант!
— По такому, Лёшенька, по-нашему праву. Сегодня везде так — и в Москве, и в Милане, и в Нью-Йорке. Терпи, не скули и, может быть, тогда что-нибудь и получишь.
— Взорвать бы всех этих меценатов к чёртовой бабушке…
— Зачем? Что ты этим изменишь?
— Восстановлю справедливость хотя бы!
Мария поднялась с кресла и вновь обняла Алексея.