Юрий Шушкевич – Вексель Судьбы. Книга 1 (страница 15)

Произнося только что придуманное им самим слово «радиотелефон», обозначающее неведомое для сорок второго года карманное устройство для связи, Алексей не был уверен, что его правильно поймут. Однако назвать его «вещью» или «штуковиной» он опасался. Ещё менее приемлемым представлялось ему использование в речи впервые услышанного от нападавших некрасивого слова «мобила» — общаясь с представителем правопорядка, Алексей стремился полностью исключить из своей речи любые жаргонизмы. Поэтому, когда капитан, услышав про «радиотелефон», не выказал ни малейшего непонимания, Алексей мысленно похвалил себя за лингвистическую сноровку.

— И где же этот телефон?

— У них остался. У того, который худой и помоложе. Я сам ему отдал.

— Хм! Тогда чего же они хотят?

С этими словами капитан взял трубку с настольного аппарата с кнопками, в то же время значительно более похожего на телефон настоящий, набрал толстым пальцем какую-то последовательность цифр и поинтересовался — видимо, у дежурного: «Есть по новенькому заявление?».

Затем, положив трубку на место, вздохнул.

— Потерпевший написал заявление. Придётся составлять протокол.

С явной неохотой капитан правопорядка извлёк из ящика стола бумагу и странного вида тонкое вечное перо, напоминающее карандаш.

— Ну, давай, парень, рассказывай, кто ты такой, откуда и что произошло. Гумилёв Алексей?

— Гурилёв.

— Хорошо. Гурилёв Алексей Николаевич. Год рождения?

Алексей лихорадочно отнял в уме 26 из 2012:

— Тысяча девятьсот восемьдесят шестой, — медленно ответил он, поражаясь абсолютно невероятной по отношению к себе цифре мнимого года рождения — 1986-го! Неужели от настоящего года его рождения, 1916-го, — до года рождения вымышленного — прошло целых семьдесят лет?

— Где проживаете?

— М-м… Москва. Пионерский проезд, дом пять. Квартира… — он на мгновение задумался и назвал на всякий случай заведомо несуществующий в своём доме номер квартиры, — семидесятая.

— Так и запишем, — пробормотал под нос капитан. — Телефон?

— Б-0-15-35, - ответил Алексей, в последний момент успев изменить одну цифру и назвав вместо своего номера номер телефона в квартире соседа-авиаконструктора.

— Ещё разочек повторите, пожалуйста! — брови полицейского от изумления буквально взмыли кверху.

— Б-0-15-35.

— Это что же за номер такой?

— Индивидуальный телефон… Не коммунальный, то есть. А что именно вам не нравится? — с искренним недоумением спросил задержанный.

— Пока всё нравится, — капитан благоразумно предпочёл до поры не углубляться в детали. — Где работаем, учимся?

— Институт философии, литературы и истории. Аспирант.

— Отличненько. Аспирант, значит? Историк? — капитан поднял глаза и с подозрением посмотрел на жалкую и грязную телогрейку, которая была на Алексее, а также на его многодневную щетину.

— Да, историк… Был в туристическом походе, что произошло — не помню. Очнулся в лесу один, без документов. Радиотелефон подобрал на тропе, когда шёл в город.

— Паспорт тоже потерял?

— Да.

«Странный тип, — подумал капитан. — Опять сказал: «радиотелефон». Русского языка, что ли, не знает? Да нет же, изъясняется очень грамотно. Неужели псих?»

— А что, ты один пошёл в поход?

— Нет, с товарищем, вдвоём.

— Хорошо. Так и запишем: вдвоём с товарищем находился в туристическом походе… Как товарища звали?

— Прутков. Самуил Абрамович Прутков, — ответил Алексей и сам поразился придуманному с ходу: себя назвал как есть, только с номером квартиры немного схитрив, а Петровича наградил столь экстравагантным именем!

Капитан удивлённо поднял глаза.

— Прутков? Абрамович? Тоже, что ли, историк?

— Ну да, историк. С вечернего только отделения.

— Историк, историк… Знаем мы вас, историков. Весь район перекопали, а потом всплывают стволы и боеприпасы у организованных преступных группировок… Что, не поделил что-то со своим Абрамовичем? Кинул он, что ли, тебя?

Сказав это, капитан помрачнел. По всему выходило, что задержанный за мелкое хулиганство, а то, гляди, и вовсе ни в чем не виноватый московский «интеллигентик» оказался втянутый в разборку чёрных копателей. А если его хотели замочить? А если замочили кого-то там ещё? Ну, Расторгуев, влип ты сегодня. Теперь придётся возбуждать уголовное дело, писать в прокуратуру вороха бумаг, ездить к следователю, в суд! Если бы кто знал, как он устал от всего этого! Как хотелось дождаться трёх часов пополудни и отбыть из отделения домой, где его ждут приготовленные заботливой женой ароматные наваристые щи, в холодильнике — потеет бутылочка хорошей чистой водки, вечером в семь — баня у кума, ну а завтра в воскресенье — там можно было бы на охоту или на рыбалку, решая по ходу… Неужели всем этим планам теперь конец?

Подумав об этом, капитан мрачно исподлобья посмотрел на задержанного.

Алексей немедленно оценил перемену в настроении капитана. «Какой же я идиот! Зачем сказал ему, что я — историк? Ведь видел же на рынке плоды этих раскопок! Конечно, всем этим ремеслом на костях здесь занимаются историки, надо же было это понимать! На вопрос о профессии я должен был отвечать, что я — авиаинженер. Но авиационные инженеры не обучаются в аспирантурах… Чёрт! Как же гнусно, нехорошо врать! Если врать, то нужно подготовиться, любая неподготовленная неправда сразу же раскрывается! Тоже мне, разведчик, диверсант! Забыл, чему учился?»

Одновременно он поймал себя на мысли, что отчего-то испытывает к капитану в полицейской форме, грустящему о милиции, явное чувство симпатии и доверия. «Ведь передо мной сидит офицер милиции. Её зачем-то переименовали в полицию, но это не должно менять сути дела. Рабоче-крестьянская милиция — часть НКВД, стало быть, мы с ним служим в одном ведомстве. Несмотря на моё спецзвание, он немного старше меня, но ведь всего-то — шпала вместо кубарей, а с погонами лишь на одну звезду! Я всегда доверял милиции, и она всегда защищала людей и приходила на помощь. Может быть, этому капитану стоит рассказать всю правду?»

Но тотчас же он вспомнил про режим секретности, из-за которого они со Здравым были вынуждены даже перед бойцами 262-й стрелковой дивизии НКВД представляться офицерами батальона связи… Что же делать? Но ведь война закончилась едва ли не семьдесят лет назад, это факт! И если он, в своей плоти и со своей кровью, каким-то непонятным образом оказался в далёком будущем, то, стало быть, в сорок втором его должны были признать пропавшим без вести. Состоявшееся признание его гибели должно, по всей логике, было означать и снятие режима секретности, по крайней мере, с самого себя. Отлично, тогда он ничего не скажет о своём задании особой важности, а о себе — сообщит. Тем более — представителю своего же собственного ведомства! Чего уж тут бояться! Ну а этот капитан передаст, куда следует, и оттуда приедут и во всём разберутся… Найдут в архиве учётные документы, проверят, восстановят… На службе восстановят — почему бы и нет? А если случившееся с ним и с Петровичем окажется каким-либо медицинским феноменом, например, невиданным по продолжительности летаргическим сном, то страна и наука получат от изучения этого феномена огромнейшую пользу! Поэтому он должен быть откровенен. Не надо ничего бояться. Не надо бояться своих фактических сослуживцев, не надо опасаться этого милицейского капитана!

Подумав обо всём этом, Алексей улыбнулся приятной, открытой улыбкой.

— Позвольте, я вам всё расскажу, — начал он. — Всё, что я говорил вам до сих пор, было не совсем правдой.

С лица капитана сошла маска злой угрюмости. Алексею показалось, что тот даже привстал из-за стола на какой-то миг; его лицо слегка вытянулось, а вечное перо, похожее на карандаш, нервно задрожала в руке. Однако спустя мгновение лицо капитана вновь стало сосредоточенно-серьёзным. Он машинально потянулся за листом для нового протокола, и по его косому взгляду на часы становилось вполне ясно: выявление истины заботит капитана куда меньше, нежели обязанность заводить и заполнять новый протокол.

— Правда — это хорошо, — ответил капитан, поморщившись. — Только ты, когда будешь говорить, не забывай об ответственности за дачу ложных показаний. Мы такого не прощаем.

«Это нормально, что не прощают. Только вот вдруг они не поверят тому, что я им сейчас расскажу?» — подумал Алексей и спросил:

— А если вы мне вдруг не поверите, то чем я рискую?

— Чем, чем… Свободой, братец, вот чем ты рискуешь. Да и здоровьем, смотря какой следователь тебе попадется. У нас в райотделе следак сейчас на больничном, поэтому предварительное дознание, как участковый, я веду сам. Меня ты можешь не бояться, я человек нормальный. А вот про других — так не скажу.

— А что может быть у других?

— Ну… как тебе сказать? Могут поколотить слегка. А могут — и не слегка. В райотделе в Великих Луках следователи, например, резали репчатый лук и втирали подозреваемому в глаза. А в другом дальнем отделении мили… полицейские изнасиловали трезвенника.

— Как так изнасиловали?

— Очень просто, — зевая, отвечал капитан. — Воткнули в рот кусок шланга, насадили воронку и стали лить туда водку. И уши ему для смеха зажали. Он сперва отключился, а потом проснулся и всё рассказал.

— А зачем было зажимать уши?

— Сам не знаю. В протоколе допроса так было написано! — капитан сердито взглянул на Алексея. — Трезвенник, очухавшись, настрочил жалобу, и этих двоих полицейских арестовали. Так вот вместе и сидели потом. А всё — из-за нежелания сразу выкладывать правду. Понимаешь — сам сел, и людей подвёл!