Юрий Шершнев – За горизонтом где-то (страница 3)

– Ты, внуча, как, значит, до города-то доберёшься, так первым делом в княжий терем иди. Добейся до князя. Скажи ему, чья ты дочь будешь, чья, значит внучка, – при этих словах старик стукнул посохом о землю. – Коли, какое тебе испытание предложит, ты не бойся – покажи своё умение. Я тебя, родная моя, всему, что сам знал, что умел, всему научил. Скажи, что хочешь в гридни ему, в охрану поступить, – дед легко хлопнул Аксинью по спине. – Ты у меня достойна этого. Чего-то ещё… – Старый почесал бороду вспоминая что-то важное. – А! Про котомку…

Дед подошёл к крыльцу и поднял с порожек небольшую суму, что оставил там, когда выходил из дома.

– Вот, там кое-чего в дорогу тебе: хлеб, мясо вяленого положил, рубаху нижнюю твою чистую, да полотенце… Нитки с иголкой…, в дороге вещь нужная. В общем, потом сама поглядишь, – дедуля передал суму Аксинье. – Ну, всё, милая, всё.

Девушка крепко обняла деда.

– Прощай, Аксиньюшка, – дед освободился от объятий внучки и погладил её заскорузлой ладонью по щеке. – Ступай, ступай, милая.

– Прощай, дедуль, – Аксинья сделал шаг назад и, развернувшись, быстро пошагала в сторону реки.

– Иди, внученька, иди, не оглядывайся, – сказал дед вслед уходившей внучке. – Счастье ждёт тебя, ты только ищи.

Аксинья на мгновение остановилась, и, обернувшись, побежала назад к деду. Подбежав, обняла старика и расцеловала его морщинистое лицо.

– Прости меня, дедуль! – прошептала она на ухо дедушке.

– За что, милая? – спросил дед. – Это ты мне прости, родная, что я тебе со двора гоню, – он гладил русую, любимую головку единственной внучки.

– А может: ну его всё, а, дедуля? – Аксинья умоляюще посмотрела в глаза старику.

– Нет, лапушка, уходи. Надо так. Иначе тут останешься, возле моей могилки, – дед нежно развернул внучку в сторону восходящего солнца и легонько подтолкнул её в спину. – Беги, – он хлопнул по заднице внучку.

– Прощай, дедушка, – она растёрла кулачками льющиеся слёзы по лицу, и быстро-быстро побежала к берегу.

Больше не оглядываясь, Аксинья добралась до речки. Спрыгнула вниз с невысокого песчаного бережка и, утопая каблуками в сыром песке, ревя, направилась к лесу, где петляла наезженная дорога, которая должна была вести её – куда-то за горизонт.

А дедушка стоял, опершись на свой сучковатый посох и смотрел ей вслед, пока внучка не скрылась из виду, спрыгнув под крутой обрыв берега. «А, хорошую девку я воспитал, хорошую, – думал старик. – Счастья тебе, милая!» Он мотнул головой, подошёл к крыльцу и, сев на покосившуюся ступеньку, обнял свой посох. Взглянул ещё раз в ту сторону, куда убежала Аксинья и, переведя взгляд на реку, глаза его вдруг завлажнели от счастья. Дед улыбался и смотрел, как от реки с полными вёдрами воды на коромысле к дому, к нему, шла его любимая Ульяна.

– Ну, слава богу, а то заждался уж я тебя, Ладушка моя! – тихо прошептал дед.

Глава третья

Аксинья добралась до поворота реки. В этом месте дорога шла почти у самого берега, а потом отворачивала чуть в сторону и терялась в лесу. Девушка, борясь с желанием оглянуться назад, быстро пошла к лесной опушке. Здесь, у самого леса, Аксинья всё же решила оглянуться, возможно, в последний раз увидеть с детства знакомый луг и пригорки. Село скрыл высокий холм, с которого спускалось стадо коров, что пастух гнал сюда поближе к воде и только лёгкие дымы печных труб указывали, что там за холмом – жизнь. Шмыгнув носом, девушка поправила лямки маленького щита за своей спиной и пошагала по дороге, что уходила в лес, теряясь из виду среди деревьев.

Лесная дорожка легко ложилась под быстрые девичьи ножки. Солнце уже поднялось, лес ожил, наполнился птичьим свистом, кукушечьим обманом и шёпотом листвы. Где-то совсем рядом звонко забарабанил дятел.

Пройдя через редкую берёзовую рощицу, Аксинья вошла в сосновый лес. Тут дорога разделялась глубокой канавой на две, уходящие в разные стороны. Не раздумывая, девушка выбрала ту, что бежала на восток, туда, куда ей указал идти дед.

Проходя совсем близко с канавой, Аксинья услышала еле уловимое ухом оханье. Она подошла ближе к краю и заглянула вниз. Канава оказалась не больно глубокой, но зато наполненной стекавшей в неё водой и грязью. Из вы-сокой травы, что росла по краю канавы, торчали два порядком истоптанных лаптя. На дне в топкой грязи вверх ногами на спине лежала маленькая старушонка. Не в силах сама выбраться из западни, бабка тихонько охала, да шлёпала ладонями по зелёной жиже. Её с интересом разглядывала пара лягушек, видимо живших в канаве.

– Эй, – окликнула Аксинья бабку, – живая, аль нет?!

– Ох, – только и услышала в ответ девушка.

Опустившись на колени у края ямы, Аксинья протянула правую руку вниз к бабке, стараясь достать до старухиной руки. Бабка, видя, что кто-то пришёл ей на помощь, тоже протянула руку навстречу. Обхватив старушечью ручонку выше запястья, Аксинья потянула бабку на себя и, удивляясь, что та оказалась совсем лёгкой, без труда вытянула её наверх.

Теперь старуха лежала у края ямы на боку и так же протяжно охала.

– Бабушка, ты меня слышишь? – спросила бабку Аксинья.

Разглядывая спасённую, девушка удивлялась, что не оторвала той руку, пока тащила наверх – уж больно ветхой была бабка. Аксинья, взяв старушонку за плечи, легко усадила перед собой.

– Ох, – проскрипела старая, – ягодка дивная. Другой день в яме так-то лежу. Одна ты меня услыхала. Думала – уж всё, так и помру среди лягушек.

Аксинья открыла суму и, достав фляжку с водой, протянула бабке:

– Попей, бабушка.

– Мне б грязь смыть с себя, милая. Полей, – старуха сложила горстью грязные ладони и протянула их к фляжке.

Истратив всю воду, Аксинья достала из сумы краюху хлеба и кусок вяленого мяса. Протянула бабке. Та, приняв угощение, с удовольствием съела всю краюху вместе с мясом. Бабка благодарно улыбнулась и вопрошающе посмотрела на суму. Девушка, порывшись немного среди положенных дедом вещей, отыскала пару небольших яблок и протянула старушке. Старая слопала и их.

– Больше нет ничего, – с извиняющимся сожалением вздохнула Аксинья.

– Добрая ты, де́вица, – проскрипела старуха.

Она поднялась на ноги и посмотрела на Аксинью бесцветными глазами. Потом улыбнувшись, спросила:

– А далёко ль путь держишь, ягодка?

– Да, в город иду, – ответила Аксинья.

– А звать тебя как? – старуха с интересом разглядывала одежду девушки.

– Аксиньей.

– При мече́…, – бабка снова задрала голову, с нескрываемым любопытством глядя в лицо девушке. – А ты, милая, что ж – бранница? И щит у тебя вон из-за спины видать, и лук справный. Только красивая дюжа.

– Сабля это, – поправила бабку Аксинья. – Хочу на княжью службу поступить.

– Ага, ага, – бабка завертела головой, будто бы ища какую потерю.

– Потеряла чего? – спросила Аксинья.

– Да, была у меня палка, – старая осторожно заглянула в канаву, – без ей далеко не дойду.

Аксинья подняла валявшуюся рядом палку, гладкую от ладоней:

– Не она?

– Она, она! – обрадовалась бабка. – И тут ты меня, драгоценная, выручила.

Бабка взяла палку и постучала зачем-то ею о землю.

– А ты завалилась-то туда как? Споткнулась, наверное? – Аксинья кивком головы указала на широкую яму.

– Да кто ж его знает, милая, – старуха сделала, на всякий случай шаг назад, с опаской поглядывая на канаву. – Может и споткнулась. А может, и лешак подтолкнул, себе на забаву, – она посмотрела куда-то мимо Аксиньи. – Да вон он, змей подколодный, из-за пня выглядывает, – и указала рукой за спину девушки.

Аксинья оглянулась и чуть не вскрикнула от удивления: в десяти шагах от них за трухлявым пнём прятался маленький старичок.

– Кто это? – Аксинья обернулась к бабке.

– Так он и есть – леший, – бабка погрозила ему палкой. – Ишь, змей ядовитый! Ну, чего схоронился? Вижу, что – ты! Выходи, давай, сморчок червивый.

Бабка перевела взгляд на девушку и уже ласково сказа Аксинье:

– Ты его не пужайся, милая. Сейчас я ему, задам, бездельнику, – старуха повысила голос и потрясла сухеньким кулачком в сторону лешего. – Выходи, говорю, аль на расправу жи́док?!

На тропинку из-за пня вышел леший: на голове шапочка с подвёрнутыми краями, в серенькой косоворотке, подпоясанной зелёным кушачком. Поверх косоворотки, на старичке была одета стёганая телогрейка без рукавов. Из-под рубахи, доходившей лешему до колен, выглядывали штаны в темно-зелёную и чёрную полоску. На ногах – стоптанные худые лапти, подвязанные крест-накрест поверх серых в репьях онучей.

– Вот он, аспид, – бабка указала Аксинье на лешего палкой. – Сейчас я с ним мигом управлюсь, задам паразиту.

Старуха поправила грязный фартук и, покачав головой, с укором сказала лешему:

– И не стыдно ж тебе, а? – бабка топнула ногой. – Ведь твоя же работа, меня в канаву-то спихнуть устроил.

– А сама-то? Сама-то забыла, как я три дня за ногу подвешенный висел на ёлке? – парировала лесная нечисть и, уперев руки в бока, лешак выставил одну ногу вперёд, показывая видимо, за какую ногу был подвешенным. – Хорошо, лось верёвку перегрыз. Да, надо мной все белки в лесу до сих пор смеются. Сходи, говорит она мне, под ту ёлочку, там грибки особенные. Собери для меня. Я и пошёл. А там верёвочка с петелечкой.

– И по делом тебе, окаянный, – бабка замахнулась на деда палкой. – Ты ж мне весь огород шишками закидал.

– И правильно закидал, – леший обратился к Аксинье. – Чего земле пропадать – пусть ёлочки растут.