Юрий Семецкий – Poor men's judge (страница 60)

Такие люди, по большей части, долго не живут. И чаще всего, не доживают. Уж больно много желающих перехватить управление немедленно образуется рядом с успешным проектом. Рядом с такими чудаками — всегда познабливает от состояния опасности и непрерывного стресса. Зато с ними никогда не бывает скучно!

В отличии от богини, молодые люди не слишком радовались. Хотя бы потому, что понять сталинское "кадры решают все" на собственной шкуре до крайности неприятно. К тому же, в их программе воспитания были шахматы кшатриев, потому сложившуюся ситуацию они видели примерно на одинаковую глубину.

Там, в самой глубине, буквально на пределе видимости, после очевидных, заслуженных, оплаченных кровью и потом побед и успехов, терпеливо ждали призраки прошлого. В конце концов, распад Советского Союза был практически точным повторением распада Империи, просто происходил он на несколько более низком уровне, внешне чуть более гуманно, но с никак не менее серьезными последствиями для населения. Шансов увернуться от третьего акта трагедии, в котором разлеталась в кровавые осколки собственно Россия, были крайне малы.

При кажущемся многолюдстве, как и всегда, требовались, остро, срочно и безотлагательно — люди. Кадровый голод. Невозможность выбрать нормального в толпе калек. В ответ — активное непонимание кандидатов на теплые, в их понимание места, места. На самом деле, должности, критически важные для формируемого будущего страны. Которое, непонятно кем строить.

Ну, как это вам объяснить? Представьте, к примеру, как выглядит наведение правопорядка силами братвы, считающей, что жить следует по понятиям? Вот. И меня тоже почему-то не радует.

Никогда не может кончится добром установление справедливости силами обывателей, понимающих справедливость как личную выгоду. Кстати, заметьте: обыватель понимает справедливость как личную выгоду всегда, во все века. Установлено соцопросами, проводившимися со времен фараонов.

Даже если оных обывателей слегка подучить, отмыть и обрядить в форму — получится примерно то же самое с легким (или не слишком) уклоном в сторону ментовского беспредела. Что в России наблюдалось, в принципе, всегда, когда не было иного беспредела, то есть оккупации или разгула бандитизма.

Имеет ли смысл, думал молодой человек, менять шило на швайку? Деловой партнер, силою вещей ставший соратником, прекрасно его понимал. Им, в отличие от многих других, было ясно, что любые реформы, затеянные без учета базовых потребностей и особенностей личности реформируемых и реформаторов, обречены.

Проблема, поджидающая во тьме любого удачливого революционера, упирается в тот факт, что требуемые социальные рефлексы в обществе почти полностью отсутствуют.

В итоге, это самое общество, чисто ради его же пользы, чтобы жертв был самый минимум, требуется нешуточно озадачить. Цель? Цель проста: ввести в состояние импринта и перепрограммировать. Воспитывать станет возможно много лет спустя, и если реформаторы умудрятся выжить.

На этот счет есть множество проверенных временем рецептов: внезапное тотальное обнищание; страх, вгоняющий обывателя в пот при любых звуках снаружи, скандальные разоблачения и низвержения кумиров, техногенные катастрофы, террористические акты или неслыханные прежде злодейства. Или, скажем, благодеяния. Русский человек может смело сказать, что почти все, кроме благодеяний, он на своей шкуре попробовал.

В смысле создания состояния импринтной уязвимости, Виктору хотелось обойтись, по возможности, без излишней жестокости и крайностей. Как напишут много лет спустя, "в отличии от большевиков и сменивших их демократов, у Команданте все-таки была совесть".

И действительно, большевики, рвавшие подобно гиенам труп Империи, такими вопросами не заморачивались. Имели значения лишь получаемые из неформальных центров управления указания. "Грабь награбленное", "расчесывай обидки окраинных народцев", "не забывай говорить придуркам об их исключительности" — простые рецепты, при помощи которых в двадцатом веке отфоршмачили не одно и даже не десяток государств. И СССР впоследствии, кстати.

Это уже много лет спустя после революции, в стране, истово молившей небеса о царе, отце и заступнике, нашелся человек, хотя бы попытавшийся привести дела в порядок. Но, и у него не получилось. Ввиду излишней мягкотелости, недострелил он вражин, и те понемногу взяли реванш. А хозяина седьмой части суши отравили прямо в его же собственном доме, как крысу в норе.

Ничего подобного Виктор допускать не собирался. Оставалось лишь придумать по дороге, как это сделать на практике. Мелочи, сущие мелочи, правда?

… Борт совершил посадку во Внуково. Разогнав ряженых с караваями, солонками и большими рюмками спиртсодержащих жидкостей, охрана подогнала машину к трапу.

Мэр и силовики, построившись в шеренгу, тщательно демонстрировали почтение и преданность. Пришлось жать руки и говорить ни к чему не обязывающие протокольные слова. — Удивительно, — подумал Виктор, встретившись взглядом с очередной номенклатурной личностью, слегка серой и покрытой от волнения мелкими бисеринками пота. О своей участи они пока что даже не догадываются. А меня воспринимают просто как стихию, явление природы, к которому надо притерпеться. Как к тем, кто был до и будет после. Ребята, вы даже себе не представляете, как ошиблись…

Машины кортежа, проглатывая километр за километром и постоянно меняясь местами, промчались по проспекту Вернадского. Когда выскочили на набережную, из-за темной громады высотки на большой скорости выметнулась пара БТР-ов. Они наверняка стояли наготове, с работающими моторами. Еще пара присоединилась к кавалькаде машин уже на подъеме.

Боровицкая башня. Виктор не мог видеть, но точно знал, что охрана уже заменена, линии связи под контролем, караульную службу несут ополченцы.

Водитель вежливо уточнил:

— Куда сейчас?

— К Сенатскому дворцу, — стараясь, чтобы не дрогнул голос, ответил Виктор.

Справа и слева заскользили почти сливающиеся с сумерками в тусклом свете редких фонарей стены. Машина остановилась точно напротив парадного входа. В здании не горело ни одного окна. Шофер выскочил из-за баранки, рванулся открыть дверь, но его вежливо отстранили.

— Товарищ Председатель Совета Народных Комиссаров! Добро пожаловать в Кремль! — срывающимся голосом доложил похожий на серую тень, силуэт.

Виктор сразу же узнал по голосу Рябцова. И улыбнувшись, спросил у него, едва выбравшись из машины:

— Так я выполнил приказ, товарищ генерал-полковник?

— Я генерал-майор, — недоуменно ответил Владимир Иванович.

Потом понял, вытянулся в струнку и ответил. Совсем не по Уставу:

— Служу Революции! Помолчав, генерал сказал:

— Я просил сделать невозможное, а получилось — невероятное! Безумие, просто безумие, но все получилось! Никто до сих пор не понял, как!

— Общими усилиями, — улыбнулся Виктор. — И вот что: до завтра приведите форму одежды в соответствие, товарищ генерал-полковник.

— Есть!

Вторым встречающим был Рохин. Вояр крепко пожал обоим руки. Генералы смотрели без улыбки, их явно колотила нервная дрожь.

— Ну что тут стоять?! — решил Вояр и сделал шаг вперед, к центральной двери великого творения Казакова. Рябцов махнул рукой, привлекая чье-то внимание.

И едва Виктор сделал первый шаг по ступенькам, дверь распахнулась. Сенатский дворец встречал нового хозяина. Сзади, в полушаге, шли спутники. Охрана и прочие близко не подходили.

Не оборачиваясь, Виктор попросил:

— Войдем вместе, товарищи! Дверь достаточно широка, и это наш общий триумф. Жаль, Фролова нет.

— Завтра прилетит.

Прошло всего несколько секунд, и под ноги военного диктатора и его комиссаров легло великолепие Шохинской лестницы, украшенной изрядно потертой ковровой дорожкой. Богиня правосудия проводила пришедших благосклонным и слегка усталым взглядом.

В бьющий по глазам роскошью Екатерининский зал они вошли вместе, буквально шаг в шаг.

— Рабочий кабинет подготовлен, — проинформировал Рохин.

— Как… все прошло?

— На удивление спокойно, — разочарованно ответил Рябцов. — Даже удивительно. Охрану заменили буквально за сорок минут. Признаться честно, мы настраивались на жуткую кровавую резню и погони со стрельбой по всем коммуникациям. И людей инструктировали в том же духе. А тут — тишина, как на погосте. Никто даже не шевельнулся лишний раз. Только и слышали: да, конечно, чего изволите.

Вояр понимающе пожал плечами. Он видел: оба генерала не то чтобы в шоке, но явно обескуражены, что им не оказали даже видимости сопротивления.

Он тоже настраивался увидеть поражающее до глубины души дворцовое великолепие, но оказалось, как в средней руки провинциальном музее. Много лепных украшений и осыпающейся позолоты. Не хватало только табличек: руками не трогать. Так, обычный музей, причем не в лучшем состоянии.

Осталось только еще раз пожать плечами и сказать:

— Все прогнило. Сверху донизу. Сгнило и воняет! Если даже отборные войска не пожелали это защищать, значит, Кремль стал помойкой. И действительно, что общего у воинов со сборищем жуликов и воров, которых по недоразумению именовали АП и Правительством?

У дверей кабинета на втором этаже, того самого, что так часто показывали в фильмах про войну, их встречали двое мужчин. Один — грузный и бородатый, теребил в руках папку с тисненой надписью: к докладу. Второй, слегка постройнее, с явно угадывающейся военной выправкой и бесстрастным лицом, держал в руках обтянутый черной кожей чемоданчик.