Юрий Семецкий – Poor men's judge (страница 62)

И билось в виске: дети должны расти в радости, иначе потом, во взрослости, им будет неоткуда черпать силы. Наворовавшаяся сволочь, отравляющая воздух на километры в округе от себя, должна быть уничтожена любой ценой.

Было очевидно: скрепы, объединяющие общество, кто-то обильно полил кислотой. Цепи, связи и растяжки, удерживающие сложнейшую конструкцию, были готовы лопнуть. Тщательно простроенная со времен императоров система общественного взаимодействия, на которую не посягали даже большевики, была готова в любой момент рухнуть в пыль, до самого первого, примитивного уровня. Семьи, клана, рода, племени.

Времени до События почти не оставалось. И негде было взять времени на то, чтобы вырастить поколение, способное к свершениям.

Здесь необходимо сделать отступление. Возможно, некоторым читателям градация уровней общественного взаимодействия и их характеристики могут быть незнакомы. Итак, определим понятия.

Уровень общественного взаимодействия или, что то же самое, степень упорядоченности, определяется двумя базовыми характеристиками.

Первое: максимальным количеством согласованных технологических процессов.

Второе: плотностью потока энергии.

Третье: обе базовых характеристики с течением времени меняются в зависимости от прогресса (регресса) общества.

К примеру, уровень державы мирового значения в пятидесятых годах определялся 5–6 тысячами согласованных технологических операций (цветной кинескоп — тогдашняя вершина доступных одному государству технологий) и плотностью энергии, соответствующей ядерному взрыву. Несколько позже — способностью создавать процессоры по технологии скольких-то нанометров и плотностями энергии термоядерного взрыва.

Различные ступени упорядоченности общества существуют на Земле одновременно, взаимодействуя с ущербом или выгодой, зависящей от конкретной ситуации. Иногда более высокие уровни подпитывают примитивные, щедро делясь с ними ресурсами и возможностями. Так было в Союзе. Но чаще — стоящих на более низких уровнях тупо грабят. Так было и есть везде, кроме Союза.

Уровней организации всего семь — от уровня планетарного, до уровня семьи или рода. Характеристики крайностей вам известны, потому несложно экстраполировать и уровни города, местности, страны. Для отдельного государства почти недоступен или слишком дорог космос, для местности, области пределен уровень вертолета, для крупного города вершиной технологии можно смело считать легкий самолетик, для общины или местечка — ремонт грузовика или создание простейших сельскохозяйственных машин. Все просто. Описанные уровни существуют и работают, причем именно как уровни упорядоченности систем общественных отношений.

Почему разговор вообще зашел об уровнях организации общества, немыслимом холоде выбирающегося на волю метана и Событии, неотвратимо надвигающемся на планету?

По простейшей причине: с одной стороны, уже лет двадцать-тридцать, как разумные люди отмечают признаки глобального системного кризиса. Возникшие противоречия силами и средствами сложившейся на планете системы, решить невозможно. Возникающие по ходу развития противоречия, завели систему в тупик.

С другой стороны, столь же элементарно и то, что сообщество, сохранившее более высокую степень интеграции, более совершенную систему разделения труда, с большей эффективностью мобилизует ресурсы на ликвидацию последствий стихийного бедствия, в очередной раз ставящего цивилизацию на грань гибели.

Заметьте, годится какое угодно упорядоченное и жестко структурированное общество: хоть проникнувшееся идеалами чучхе, хоть объявленные монархисты. Лишь бы не бессильная и не способная к мобилизации горизонтально-ориентированная сетевая слизь, умеющая лишь трепать языком. Для того, чтобы выползти из грандиозных неприятностей пригодны лишь жесткие, сбалансированные и устойчивые пирамидальные структуры. Все остальные обречены.

В строгом соответствии с теорией систем, перед самонадеянными реформаторами встал выбор. Либо бессильно наблюдать качественное упрощение системы со сбросом ее компонент по матрице развития на несколько ступеней вниз, либо извернуться, и через неминуемую катастрофу выйти на новую ступень развития.

Глава 27

Глава Черноморской областной Рады гнал машины так, что "Панамеру" последней модели ощутимо сносило на поворотах. До визга покрышек, до шарахающих от чумного недоумка встречных и стесанного о придорожный столб левого бока лакированного лимузина.

Михайло Нечипорук спешил. Надо было успеть, любой ценой успеть заскочить домой, прихватить паспорта, драгоценности и некоторые милые сердцу мелочи. Приметную машины было ни капельки не жалко. Ее, так или иначе, все одно придется бросать. Слишком уж броская, вызывающе-откровенная в своей роскоши модель.

Шансов договориться не было. Даже у него, с успехом служившим и вторым секретарем обкома партии при коммунистах, и городским головой при демократах. Теперь умение договориться хоть с чертом и готовность прислуживать хоть Богу, хоть Дьяволу были бесполезны. С такими как он, просто не желали разговаривать.

Нет, он конечно же предчувствовал и предполагал… Еще когда в Автономии появилось ополчение и вставший во главе его непонятный хлопец. Но тогда кроме смутного беспокойства, ничего не было. Договариваться было по большому счету, не о чем и не с кем.

Чуть позже тот хлопец стал главой РВСР и Председателем СНК, и говорить стало поздно. Сначала посланные в Москву люди вернулись ни с чем — с ними просто не стали говорить. Потом вышел незаконный, странный и страшный декрет, от которого по спине побежали мурашки размером с хорошую собаку.

Команданте, будь он неладен, заявил, что изменники, предавшие Союз и его Великий Народ — вне закона. Казалось бы, откровенная глупость, юридический нонсенс, бред сумасшедшего, треп, не имеющий силы, но вот ведь… Оказалось, что люди, живущие в бывших республиках, приняли все очень близко к сердцу. Многое пережив, обыватель многое понял.

Сначала, конечно, в прессе независимых республик появились язвительные комментарии о которых их авторы вскорости горько пожалели. Потому как после того, как повесили картавого меченного урода, нетвердо владеющего русским языком, по Державе покатился Мор. Потом выяснилось, что местечковые власти пожар пытались гасить бензином. Чем больше говорили, чем больше лгали и изворачивались наемные борзописцы, тем больше людей переходило к чисто практическим действиям.

Вне закона — это страшно. Это значит, что любой и каждый человека из проскрипционных списков убить может. И вместо долгого тюремного срока выйдет ему награда и часть имущества обреченного. В российские города словно бы пришли давно забытые времена Суллы со всеми прелестями эпохи проскрипций.

Когда укорачивали на голову зарвавшихся, Нечипорук спинным мозгом понял: пора. Но тут, как на грех, подвернулась возможность неплохо скрасить грядущее прощание с Родиной, и Михайло задержался.

Теперь, заправляя машину в очередной безумный вираж, он вполголоса материл себя за глупую жадность, не позволившую ему, подобно обезьяне из притчи, вынуть глубоко запущенную в кувшин с узким горлом руку.

Утром в открытое по случаю первого весеннего тепла окно, прямо во время планерки, по ушам ударил звук мощной акустики, выставленной в окне ближайшей многоэтажки. Михайло сначала от души обматерил неведомого меломана, а теперь был ему искренне благодарен. Рев динамиков и оскорбительные слова указа московского диктатора привлекли внимание к улице. И в итоге, дали головке администрации несколько лишних мгновений. Как раз достаточных для того, чтобы выехать на параллельную улицу за пару минут до того, как толпа, вихрясь людским водоворотом, начала втягиваться с парадного входа.

Теперь, только теперь, уже переваливший за полтинник Нечипорук понял правоту покойного деда. Тот, еще во времена перестроечного угара брезгливо взял внука за краешек вышиванки и горестно пожаловался куда-то в пространство, что внука по доброте и глупости своей совсем не лупил, а потому непутевого потомка в итоге непременно расстреляют.

Тогда Михайло воспринял дедовы слова как натуральный бред выжившего из ума старого маразматика, которого и слушать-то не стоит. Теперь, когда изменить толком ничего было невозможно, оно до печенок проникся правотой слов, сказанных дедом и поклялся жить по-другому.

Лишь бы увернуться сейчас, думал Нечипорук, подъезжая к дому, и это были его последние мысли. Возглавлявшего проскрипционный список по Черноморскому региону Михайло Нечипорука в упор расстреляли из нескольких стволов прямо перед гостеприимно открытыми электроникой гаражными воротами.

— Володенька, что ж дальше-то будет? — осторожно приобняв мужа, спросила Нина Рябцова.

— Нормально все будет, — хозяин дома попробовал отговориться дежурной мужской фразой.

Владимир Иванович последнее время дома почти не бывал. И хоть место его работы с реющим над ним красным флагом было прекрасно видно прямо из окна гостиной, это только добавляло тревог хозяйке. Особенно, когда вспоминались неубранные, с рваными закопченными дырами стены бывшего страхового общества, стоящие буквально в пяти минутах ходьбы от дома.

Прежняя, относительно спокойная и размеренная гарнизонная жизнь вспоминалась хозяйке чуть ли не с чувством умиления по ушедшим в прошлое милым, спокойным, пасторальным временам. От нынешних чуть не каждодневных вывертов Нину мало что не тошнило, как на американских горках. И было ясно, что мутит не ее одну — спазмы корежат и выкручивают коллективное подсознательное, обрушивая и обращая в пыль, казалось бы, нерушимое.