Юрий Семецкий – Poor men's judge (страница 56)

Разговоры о запредельной сложности верификации не стоят и выеденного яйца. Большинство невербальных сигналов, процентов примерно 95, человек подает при помощи сорока трех мимических и сотни скелетных мышц. Десяток базовых эмоциональных состояний описывается при помощи 12654 комбинаций мышечных сокращений. Проще говоря, выражений лица, и поз. Вариации их не сильно велики. Выражения недоверия, страха, пренебрежения, ярости мало различаются не то, что у разных рас, высшие приматы демонстрируют почти те же комбинации мышечных сокращений. Если учесть, что для уверенной работы достаточно различать сотен пять, то ничего сложного, правда? Если при этом обращать внимание на потоотделение, тремор, зрачки глаз и крылья носа, но картина становится кристально ясной.

Рохин не ответил, с горечью припоминая случаи, когда неправильное суждение о намерениях собеседника и мере его искренности обходились ему дорого. Однажды ценою могла стать жизнь, но повезло.

— Занятно, знаете, смотреть на лжеца, блеющего с телеэкрана о том, что дефолта — не будет, когда у него на лице четко просматривается: будет, граждане, все вам будет, — между тем продолжал увлекшийся рассказом Виктор.

Поняв, что ему только что между делом рассказали, боевой генерал совершенно простонародно присвиснул:

— Да если это правда, такое знание любое государство должно скрывать, как кащеево яйцо. У нас же все построено на обмане доверия. Получается, мальчику Вите кто-то методично разглашал секретные данные?

— Нет там ничего секретного, — отмахнулся Вояр, — и не было никогда. Вся значимая информация присутствует в обыкновенных вузовских учебниках. Просто ее надо было собрать и свести воедино, что я и сделал. Точно так же, как это делали до меня сотни людей, и будут делать тысячи. Весь секрет тут в том, что секрета никакого-то и нет. Просто тренированная память и внимание. Это примерно как с игрой в шахматы — там далеко не все зависит чисто от способностей.

Гроссмейстеры и шахматисты высших разрядов запоминают тысячи позиций в целом, помаленьку приучаясь к тому, что называется "видеть доску". Там, где любитель с трудом нащупывает взаимосвязи, мастер их просто видит, как давно отработанное, потому и продуктивность его за доской — выше. Понимаете?

— Понимаю, конечно. Только вот грустно это очень — постоянно отслеживать известные тебе позы и выражения. Думаю, такая привычка надежно лишает веры в порядочность ближних и дальних.

Неожиданно для Виктора, генерал оказался изрядным идеалистом. Ну кто бы мог подумать!

— Я этим с тринадцати лет занимаюсь, — саркастически заметил донельзя удивленный Вояр. — И знаете, все не так плохо, Лев Яковлевич. В свое время не удалось удержаться от проверки некоторых статистических закономерностей, и получилось, что средний россиянин врет за десять минут раза три-четыре, не более. Разумеется, при условии, что обстоятельства не вынуждают делать это через слово. Так что, смотрим на мир с оптимизмом!

— Это все, что позволило Вам демонстрировать такие удивительные… навыки? — осторожно, словно ступая по минному полю, спросил Рохин.

— Всего вам никто не расскажет, но еще кое-что — могу. Был у меня еще один знакомый. Крайне своеобразный человек. Обстоятельства нашего знакомства сами по себе достаточно занимательны. Но главное в другом. Павел Иванович, поняв направленность моих занятий, предметно, можно даже сказать, на собственном опыте, пояснил, почему люди за мной не пойдут. Это тоже было везением, только очень своеобразным.

— Что же он сказал?

— Что некоторые вещи можно взять только шкурой. Человек, который не голодал, не был в бегах, не прятался, уходя от смертельной опасности, да просто небитый домашний идеалист — людей понять не может. И люди его не принимают. Он может быть умным, образованным и каким угодно хорошим, но люди никогда не поверят тому, кого жизнь никогда не брала на излом. О том, что такое голод, жажда, лютая нужда или ненависть из учебников не узнаешь. Слова в таких случаях бессильны.

— И что же Вы сделали?

— Оставил родителям записку с подробным объяснением своей позиции и прогулялся от Питера до Уссурийска. В основном, пешком и не регистрируя это в клубе туристов. Прогулка вышла интересной и заняла восемь месяцев. Трижды побывал в детприемниках, по большей части, за еду отрабатывал. В общем, разное было. Потом долго стоял на учете в детской комнате милиции. Впрочем, после виденного и пережитого, это не волновало от слова "совсем".

— Сколько ж Вам тогда было лет?

— Четырнадцать.

Представив, как это выглядело в реальности, генерал не нашелся, что сказать.

Впрочем, потом он все же собрался с силами и сказал:

— Я вам, командир, не верю. Нет, не так. Правильнее будет сказать, что не могу поверить — выйдет честнее.

Сказанное тут же встало колом в глотке, стоило лишь внимательнее присмотреться к только-только разменявшему четвертьвековой юбилей Командующему. Никаких признаков обиды или гнева. Скорее, выражение бесконечного терпения и любви. Так обычно разговаривают с любимыми, но по молодости лет, бестолковыми детьми.

— Генерал, меня ни капельки не трогает ваше неверие или непонимание. Единственное, что удивляет — это то, что поучаствовав, минимум, в пяти войнах, вы так и не поломали картонные стенки, отгораживающие Вас от реальности.

Ну да ладно, — Вояр неожиданно дал понять, что беседа окончена. — Похоже, во всем надо убеждаться на собственно шкуре, Лев Яковлевич, такие уж мы обезьянки.

— Спокойной ночи, товарищ Вояр, — слегка встревожено попрощался генерал, не понявший причин, по которым так резко закончилась одна из самых интересных за последние годы бесед.

— Спокойной ночи, — внимательно заглянул в глаза Рохину Вояр. — Приятных сновидений.

Утром, в несусветную рань, когда солнце еще только собиралось выкатиться из-за кромки леса, Рохин встречал своего командира, заканчивающего неспешную утреннюю пробежку.

Выглядел генерал-лейтенант совсем неважно. Бледное до синевы лицо, до крови искусанные губы, слегка дерганая манера двигаться. К появлению генерала плохо выспавшаяся охрана отнеслась с легким недоверием, так как его правый карман явно оттягивало что-то тяжелое, чего раньше никогда не наблюдалось.

— Это было абсолютно необходимо, — вместо приветствия, извиняющимся тоном сообщил Виктор.

— Да я что… Живой вроде. Просто хотелось бы знать, как называется эта напасть.

— Индуцированная паническая атака, Лев Яковлевич. Причем, в довольно-таки мягком варианте.

— В мягком, говорите, — скептически хмыкнул генерал. Ядом, содержащимся в его голосе, можно было бы потравить всех вредителей полей и огородов в Союзе.

— В мягком, можно даже сказать, очень мягком, — заявил Вояр. — Хотите, я даже расскажу, как оно происходило?

— Попробуйте.

— Сначала вы ощутили, что откуда-то из-под солнечного сплетения к горлу ползет ком. Было?

— Было.

— Немного подташнивало, хотелось как-то поменять позу, но даже повернувшись, вы обнаруживали, что легче не стало. Через некоторое время вы поняли, что вам погано независимо от позы. Как ни повернись, все одно: тошно, и ком у горла. Но не рвало, так подташнивало. Тихо и достаточно мерзко.

— Да.

— Помаленьку вы к тошноте привыкли, но начало барахтаться сердце, и пропал сон.

— Было.

— Вы вставали, курили, ходили в туалет, может быть раскрывали окна или пытались выйти подышать, но ничего не проходило. У горла стоял ком, сердце периодически пропускало удары.

— Так и было.

— Потом вы снова попробовали лечь, и тогда пришел страх. Несмотря на относительно приличное самочувствие, без особых болей и беспомощности, вы вдруг решили, что вот-вот умрете. Умрете, не сделав того, что хотели, не вырастив внуков, не сказал близким того, что собирались сказать давно. Вы чувствовали, что то ли умираете, то ли сходите с ума. Так?

— Так, — с трудом сдерживаясь, мрачно подтвердил генерал.

— Вчера вы изволили пропустить мимо ушей мои слова о том, что про голод, страх, жажду, удушье, любовь и ненависть читать бесполезно — это надо пережить.

Рохин молча кивнул. В этот момент он не испытывал никаких чувств, кроме полностью опустошившего душу бессилия.

— Так было надо, Лев Яковлевич, — вновь извинился командир. — Профессиональные психиатры хорошо осведомлены о причинах, поверьте. Теперь будете знать и вы…

— Что я узнаю такого, что могло бы окупить весь пережитый этой ночью ужас? — меланхолично поинтересовался генерал.

— Умение внушить еще больший ужас любому из несведущих окупит ваши страдания? — поинтересовался Виктор. — Просто так, прочитать в умной книге о том, что индуктором, то есть, человеком, способным вызвать сильные эмоции у других может быть лишь тот, кто сам понимает их природу — мало. Умом понять — недостаточно, ум всегда служит эмоциям. Только мы научились это ловко прятать, Лев Яковлевич.

— Вот значит, что Вы хотели донести до меня, — задумался Рохин.

— Это не все, Лев Яковлевич. Понимаете, тут такое дело… Вам надо лучше понимать тех, ради кого все затевалось. А они далеко не идеальны. За последние сто-сто двадцать лет в бывшем Советском Союзе на населении отрабатывались самые злодейские методы приведении к покорности. К примеру, в той или иной форме, вегето-сосудистая дистония наблюдается у 95 процентов населения.