Юрий Семецкий – Poor men's judge (страница 52)

— Это вряд ли, — отозвался Владимир Иванович, безукоризненно копируя интонацию бойца Сухова из "Белого солнца пустыни".

Затем, неопределенно хмыкнув, генерал-майор Рябцов добавил:

— Вы бы сказали напоследок что-нибудь доброе, жизнеутверждающее. Не мне, так хоть тем, кто сейчас приник к своим радиоприемникам и телевизорам.

Их же явно тошнит от вас, право слово…

Глава 23

Егор Васильевич был бесцеремонен, как старый доктор. Люди, прожившие долгую, активную и успешную во всех отношениях жизнь, обыкновенно так себя и ведут. К тому же, Егоров почему-то чувствовал к так резко ворвавшемуся в его жизнь парню, совершенно необъяснимую симпатию. Действительно необъяснимую, чего уж там. По факту, этот человек повел дело так, что фактически поставил массу уважаемых людей рядом с расстрельным рвом. И останавливаться, судя по всему, не собирался.

— Командир, ты себе бабу завел бы, что ли, — заявил он однажды вечером, внимательно присмотревшись к выражению лица Виктора.

— Ты что, Васильевич? — Вояр поднял глаза от блокнота, в котором только что была нарисована очередная абстракция. В глазах Командира плавала горькая обреченность.

— Я — ничего. Вот ты — что?! По лицу же видно — вот-вот кого-то сгрызешь. Тебе, конечно же, сообщать не стали, но люди уже на доклад заходить боятся.

Виктор заинтересованно посмотрел на Фролова. Егор Васильевич тут же почувствовал себя в роли неприкосновенного королевского шута, которому дозволено многое в обмен на меткое замечание и хорошую шутку. Но мнение которого, при всей его справедливости, вроде как и не существует. Не успев толком обидеться, Фролов услышал:

— Понимаешь, Васильевич, они врут. Почти все. Даже те, кто раньше такого себе не позволял. Но я же вижу, понимаешь?!

На сей раз в глазах Виктора просматривалось неподдельное страдание. Командир не просил сочувствия, не жаловался на жизнь, не пытался давить на эмоции. Он просто констатировал факт. Врут, понимаешь?! — говорили его глаза. Даже не каждый второй, и почти каждый первый, — объяснял молодой человек пожилому, битому людьми и жизнью руководителю. И что теперь делать с этим бардаком? — спрашивали глаза.

Фролову стало страшно. Примерно таким он видел Виктора перед тем, как отвернули голову начальнику штаба сотоварищи. И он сказал просто чтобы что-нибудь сказать:

— Может, не все так страшно, может, ты все же ошибаешься?

— Да нет, — с какой-тот замороженной, почти бесцветной безнадежностью в голосе отмахнулся Вояр. — Я вижу, Васильевич. Понимаешь, вижу. Почти всегда, потому что меня в свое время этому научили. Знаешь, это очень больно, оказывается — видеть ложь.

Человек может лгать ртом, но дыхание, кожа, глаза, мимические и скелетные мышцы не врут. Надо только уметь читать то, что они рассказывают.

— Как так?

— А так. Ни височная, ни подбородочная, ни щечная мышца лгать не могут. Они умеют только сокращаться. Команды отдает по большей части подсознание. Потому если на тебя смотрит человек, который видит, потому как знает, куда смотреть, врать — бесполезно. Смешно даже врать понимающему человеку. Люди — врать — не способны, если по большому-то счету. Теперь понял?

— Понял.

— Тогда пойми и то, что в итоге, я всегда оказываюсь один. Кто-нибудь докладывает, а я вижу, что он пытается скрыть, и как меня ненавидит, как боится и бессильно, подло завидует. Девушка улыбается, а я вижу, что она думает, как оценивает шансы, как прикидывает: сейчас или еще подождать. Подсечь, или дать золотой рыбке потаскать поплавок. Как же я устал от этого вранья, Васильевич, ты бы знал. Ведь почти все…

— Что, и я?! — попытался состроить невинно обиженного Фролов.

Виктор нашарил в столе фляжку коньяка. Подумал немного, покачал головой, и решительно разлил искрящуюся влагу прямо по стоящим рядом с графином гранеными стаканам.

— И ты, конечно же, врешь, товарищ Фролов, — блекло отозвался Виктор, пряча флягу обратно, — Но у тебя хватает ума не врать мне. Потому ты пока жив и я тебя терплю.

Военного корреспондента Роджерса, прибывшего накануне из Автономии с неким сенсационным материалом, господин Брешковский принял без промедления.

Во-первых, всем было известно, из какой семьи происходит Берни, и с этим следовало считаться.

Во-вторых, парень заслуженно считался настоящим профессионалом. Репортажи Роджерса всегда становились событием. Талант, кристальная честность и внимание Берни к деталям позволяли твердо рассчитывать, что получив эксклюзивный ролик, телеканал только выиграет.

Когда на экране возник крупный план пожелтевшего от времени постановления РВСР, Брешковский насторожился. Когда по экрану поплыли машинописные строки: "На случай измены и предательства высшим руководством интересов народа, гибели или отсутствия комиссаров на местах, предусмотреть нижеследующий порядок действий…", настороженность сменилась беспокойством. По мере просмотра, беспокойство плавно переросло в панику.

— Вы же понимаете, Берни, это я в эфир выпустить не могу. Меня просто растерзают, и это еще слабо сказано.

— А вы посмотрите вторую часть, мистер Брешковский, — меланхолично ответил журналист, и в пару глотков осушил дежурную бутылку с "Боржоми". Он волновался не меньше своего визави, но тщательно старался удерживать poker-face. Традиции старой доброй Англии и все такое…

Просмотр отснятого материала занял всего несколько минут, после чего, Брешковский непонимающе уставился на собеседника. Удивление распорядителя первой кнопки было настолько велико, что хватило его лишь на сакраментальное:

— И ты, Брут…

— Да, Вы все правильно поняли, — облегченно рассмеялся Роджерс. — Я действительно выполняю просьбу господина Вояра ознакомить вас с текущей ситуацией. В силу моей к вам симпатии и нашей давней дружбы, я уговорил Командующего дать вам возможность выбора.

— Ценю, — прохрипел Брешковский мгновенно севшим голосом. Рука его слепо шарила по столу в поисках минералки. В беззаботное, радостное утро неожиданно пришло горестное понимание ближайших перспектив и неизбежности перемен.

— Вот, — Берни всунул в руку Якова Самуиловича высокий стакан с пузырящийся водой.

Брешковский, стуча зубами о стекло, сделал пару жадных глотков. Перевел дыхание. Закурил, предварительно тщательно размяв сигарету. Это дало мгновения, необходимые для принятия решения. Впрочем, что там было выбирать, выбора как раз и не было.

— Я с вами.

— Рад за Вас, Яков. — очень серьезно произнес Роджерс.

— Меня беспокоит только возможность чрезмерно нервной реакции спецслужб, — окутавшись клубами дыма, неуверенно высказался Брешковский.

— Они намекнули, что не видят в предстоящих событиях никаких нарушений законности. Потому, вмешиваться не будут.

— Чтобы эти, да не вмешивались?! Не верю, — тоном Станиславского высказался Яков. — Скорее всего, все идет именно так, как они и надеяться не могли. Иначе обязательно бы влезли.

— Бросьте, — отмахнулся Роджерс. — История учит нас, что никакая активность спецслужб не может противостоять воле решительно настроенных людей. Максимум, на что они способны, это реагировать на доносы и реализовывать отдельные оперативные разработки. Могут кого-нибудь тайком придавить шарфиком, подсыпать отраву или ткнуть зонтиком. Но когда идет барагоз, эти клоуны профессионально прячутся по щелям, чтобы в дальнейшем предложить свои бесценные услуги победителю.

— Но когда победитель уже известен, — задумчиво протянул Брешковский. — А в данном случае это так…

— Совершенно верно.

— Cкажите, Берни, когда материал должен пойти в эфир?

— В ближайшие часы узнаем, Яков. Пока что подготовьтесь к приему картинки из автономии. Радиорелейные линии будем использовать отечественные, спутниковый канал — арендован лично мной. Главное, не волнуйтесь, и не переживайте, я буду рядом.

— Тогда по пять капель за удачу, Берни? — Имеет смысл, дружище!

— Дорогие взрослые, — внезапно перевоплотившись, произнес Брешковский тоном бессменной ведущей передачи "Спокойной ночи, малыши". Он все-таки был неплохим актером, этот состоявшийся во всех отношениях бизнесмен и администратор.

Затем, наслаждаясь удивленным лицом собеседника, Яков щедро расплескал янтарную влагу по тяжелым низким стаканам, и тоном тети Вали продолжил:

— Настало время рассказать вам сказку о том, как в некотором царстве-государстве жили-были президент и его любимый парламент. О том, как эти извращенцы были счастливы, как нежно и с выдумкой любили друг друга. И как они умерли. В один и тот же день и час.

Закончилась четвертая по счету бессонная ночь, наступило серое, дождливое, безнадежное утро, промелькнули насыщенные краткими докладами дневные часы, и когда сумерки потихоньку начали превращаться в ночную тьму, в оперативном зале прозвучало:

— Товарищи, похоже, нам пора глянуть на дело рук своих!

И начальник штаба включил самый обыкновенный телевизор.

Усталые от хронического недосыпа люди с интересом разглядывали картинку. Каждый из них сделал очень многое для того, чтобы самая важная в их жизни телепередача передача радовала глаз.

Надо отдать должное: тандем блестящих профессионалов превзошел каждого из них по отдельности. Остальные каналы, дабы случайно не пострадать, вынужденно включились в работу, конечная цель которой их попросту пугала. В итоге, по всем каналам показывали одно и то же.