Юрий Семецкий – Poor men's judge (страница 49)

— Не знал, что и он, — прозвучало из темноты.

— Могу еще рассказать! Хотите, про злых жидов, хотите — про бурят с эвенками или татар. У нас и башкиры есть. Вот, хотя бы мой бывший командир взвода. Во время того проклятого штурма, когда боеприпасы кончились, он двоих бандитов просто запорол ножем, а потом, чтобы не попасть в плен, еще пяток проводил к Аллаху, подорвав гранату в руках.

Так какую нацию виноватить будете?

— Может мусульман? — тут же возникло предположение.

— Говорил уже, среди наших были и есть татары. Верующие. Если говорить конкретно про мой батальон, то скажу про того, который пару месяцев назад уволился. Нынче он в Белореченске живет. В мечети служит.

Желающим подискутировать о провинностях его единоверцев и их тотальной вине могу адресок дать… Если кто отважится, конечно.[5]

— Так ты себе противоречишь, Семен! — слушатели тут же попытались поймать Плетнева на слове. — То у тебя все народы хороши, то некоторых все-таки надо с лица земли стирать. Ты уж определись, дорогой, а то говоришь какими-то парадоксами.

— Так вы главного не поняли, товарищи дорогие, — всплеснул руками Семен. Безусловному уничтожению подлежат кланы, тейпы и тому подобные образования вместе с носителями своей специфической, клановой, тейповой, родоплеменной морали, заставляющей считать чужака жертвой. Такое особенно характерно для мелких неразвитых народцев, пытающихся любыми способами хорошо жить за чужой счет. Если какой-то народей так себя и проявил — то понятно, что с ним делать. Но не профилактически, понимаете? А в качестве ответной, вынужденной меры. Не мы начали резню, но мы ее прекратили. И мы сделаем, чтобы такое никогда не повторилось. Так понятнее?

Теперь про евреев, татар и прочих мусульман. Скажу так: всего там хватает. Как и у нас, впрочем. Но представители этих народов в большинстве своем преодолели влияние когда-то свойственных им мерзких обычаев. Времена меняются, понимаете?

Крайне мало евреев в повседневной жизни руководствуются людоедскими наставлениями из "Шулхан-Арух" и строят жизнь по заветам древних козопасов. И мусульмане давно разные. Кто-то, да, стремится в рай с гуриями и примеряет пояс шахида, но это — не подавляющее большинство.

Я думаю так: Коран не лучше Торы, Тора не лучше Библии. Многие из стоящих тут мнят себя христианами, но они же не бросают близких на поругание извращенцам, как библейские праведники, правда? И знакомые мусульмане не пытаются бить меня по пальцам и щекам, пока я не уверую — им это не надо. Для них Коран уже давно стал чем-то вроде памятника письменности, не более. Великие народы потому и Великие, что способны перерасти навязываемые им глупые и злые сказки. Так что, никаких парадоксов, друзья мои!

Глава 22

Разговор у костра.

— Интересно, как бы выглядела история 20 века, если бы ее писали не продажные шлюхи, а настоящие историки? — аккуратно передвигая крупные красные угли поближе к ведру с картошкой, поинтересовался молодой человек в аккуратно заштопанным на груди натовском камуфляже. Прежний хозяин явно так и не смог носить его аккуратно, вот и пришлось штопать.

— Ты, Костя, шлюх не обижай. В отличие от историков, дамы легкого поведения частенько незаменимы, — прогудел невидимый собеседник с другой стороны костра.

— Вопрос, действительно интересный, Володя, — со вздохом согласился третий участник беседы, молодой парень в затертой "афганке", сидящий спиной к костру. — Но я бы предпочел вспоминать про дам, так сказать. Ей-богу, намного приятнее! Вот года полтора назад был я в командировке, значит…

— Павел Иванович, но все-таки? — повторил вопрос Володя.

По ту сторону костра вздохнули и недоуменно поинтересовались:

— Ты что, не в семье рос? Историю с точки зрения обывателя детям обычно рассказывают дедушки и бабушки. — Я детдомовский, и вообще издалека — сухо ответил Володя.

— А здесь как оказался? — заинтересовался парень в вытертой афганке. — Ты об этом нам не говорил.

— Так получилось, Семен, — безразлично повел плечами Володя. — Тут девушка жила одна. Мы переписывались. Вот и приехал…

— В общем, так, Володя, — начал рассказ Павел Иванович. — Если с точки зрения обывателя, то ничего хорошего у нас давненько не происходило. То, что наши люди называли хорошими временами, на самом-то деле каждый раз оказывалось передышкой между бедами. Российская власть и люди, считавшие себя аристократами, лучшими то есть, всегда относились к народу как микроб к питательному бульону.

— Ага, — подтвердил Семен, — это вечно гадящие нам англичане могли петь чудные песни типа "никогда, никогда, никогда англичанин не будет рабом". Однако, вели они себя с властью и окружающими более или менее логично. У нас же — куда не посмотри, взгляд упирается в Зазеркалье. Вот, к примеру, одни и те же мужики. Смотришь с одной стороны, видишь суворовских чудо-богатырей. Посмотришь с другой — мишени в тире Струйского, и не более того.

— Так ничего странного, — прокомментировал Павел Иванович. — Вам же объясняли, ребята. Неужто еще раз разжевать надо? Что тогда, что сейчас — разницы в человеческой природе не наблюдается. Тогда помещик Струйский развлекал себя и гостей, стреляя по крепостным, сейчас депутат Лозинский в компании главмента, судьи и прокурора за неимением в угодьях крупного зверя, насмерть травит бомжей. Когда из ружей их, негодяев, когда собачками.

И те же самые крестьяне, попав в руки Александра Васильевича, становятся чудо-богатырями. Но чудо-богатыри больше вражеских штыков и шрапнели боятся собственного…

— Взводного? — предположили слушатели.

— Да какое там, — вздохнул Павел Иванович, — фельдфебеля! Вот тебе и чудо-богатыри. На поверку получается: то же дрессированное мясо. Только дрессированное по-другому, не только на безусловное повиновение, но и на проявление управляемой агрессии. Частичная инициация называется. Слышали?

— Да.

— Но маловато поняли, правда?

— Так ведь в голове не укладывается: с одной стороны, предки создали Империю, протянувшуюся до Тихого океана, с другой стороны, они же ничего не имели против того, что в барских имениях баб и девок загоняли на деревья и заставляли кричать "ку-ку". Громко так, с выражением! И тихонько молиться про себя, чтобы утиная дробь не изувечила лицо. Чтобы никто не вздумал перепутать и пальнуть картечью или пулей. И так далее…

Правильно воспитанные чудо-богатыри — не вмешивались, мечтая, чтобы их жен, сестер или дочерей всего лишь изнасиловали. Гуманно, не нанося увечий, не до смерти. Такая вот, понимаешь, избирательная храбрость выходит: только в сторону указанного начальством противника.

— А революция 17 года? — попробовал возразить Семен.

— Кто ее делал, помнишь?! — дружно возразили все остальные. — Потомственные дворяне, жиды и бандиты, авантюристы и мечтатели, купцы и промышленники, причем не из самых захудалых. Родная сестренка мамы Железного Феликса — одна из фрейлин последней императрицы, — кто-то о том забыл?! Если кто забыл, то пусть вспомнит: народ революции не делает. Массы в них участвуют в качестве расходного материала.

— Смотри, Володя, — продолжил мысль Павел Иванович, — ты хотел знать как выглядит история с точки зрения обывателя? Так я тебе сейчас буквально в двух словах расскажу. Прадед говорил, что до того как жили по-разному, но в среднем — лучше. И примеры приводил, что и почем стоило, кто и сколько зарабатывал. Но мысль одна — после стало хуже. Потом на какое-то время приотпустили народ, и вновь пошла круговерть. Чуток пожили разве что в семидесятых-восьмидесятых, если о большинстве-то говорить. Тогда власть вдруг расслабилась, стала благодушной, дышать дала. Но дышали мы недолго. Ровно до того момента, как выяснилось: не нужны мы властям более в таком количестве. И численность нашу активно сокращают, чтобы мы ресурсы ценные не потребляли.

Вот и вся история сих мест с точки зрения обывателя. Все иное — фламандское кружево вокруг пня. И заметь: снова никто не пищит особо. Кроме нас, конечно. Хохлы-прибалты-молдаване уж на треть вымерли, а все еще пыжатся, хлопают слепыми глазенками, не доходит до них, что в могиле уже одной ногой стоят. Это называется как? Скажи, Володя, по глазам ведь вижу, что вспомнил, о чем тебе на политинформациях говорили.

— Социальные рефлексы это называется, — недовольно буркнул Володя. — Инструктор говорил, страшная сила.

— Так ведь, действительно страшная, — вздохнул Павел Иванович. Отбирай народ по содержимому лобных долей, вкладывай необходимое, бракуй тех, кто слишком, и все в порядке будет. Хочешь — стабильность Империи поддерживай, хочешь — коммунизм или тысячелетний Рейх строй — все у тебя получится.

Таким образом, если принять идею биопрограммирования, высказанную задолго до Лилли, то никаких странностей не остается. Вывод о том, что вся разница в поведении англичанина, русского или испанца легко списывается на различие вложенных в них по ходу воспитания социальных рефлексов, делается легко. И разнообразие тоже объясняется легко: воспитание масс — процесс, по определению, вероятностный, потому по обе сторону гауссовского колокола можно найти массу интересного. Получаем красивую, и главное, логически непротиворечивую модель.

Удобно ведь, правда? Можно одним заранее вложить в мозги идеалы коммунизма, другим — национал-социалистическую идею, третьим — либеральную какую-нибудь хрень. И пожалуйста: полмира с упоением занимается взаимной выбраковкой.