Юрий Семецкий – Poor men's judge (страница 39)

Самые любознательные доберутся до учебников, заранее переведенных для идеологов с английского языка под видом критики буржуазных методик пропаганды и рекламы.

Наступит момент, когда придет понимание, что власть воспользовалась тем, что мы привыкли доверять друг другу, что программа манипуляции осуществлялась как безжалостная тотальная война против каждого и всех, кто не числил себя элитой. И символом этой войны станет расстрел у здания телевидения, ставшего главным оружием современных конкистадоров.

— И тогда?

— Власть потеряет согласие, свою главную опору. У вас появится шанс.

В начале операции по принуждению к миру сразу выяснилось: армия не просто в жутком состоянии, это натуральный сброд. Оборванные, немытые призывники с тонкими детскими шейками и первые "контрактники", процентов 80 из которых были либо тупым спившимся дерьмом, либо откинувшимися с зоны пассажирами.

О наемных "профессионалах" стоит рассказать отдельно. Нормальных людей среди них было крайне мало. Разве что, те, кто на момент развала волею судеб остался в бывших советских республиках и теперь был вынужден подписывать контракт с МО просто ради получения гражданства. Их было немного, человека по два-три на роту, но к таким отношение было теплым. По большому счету, их принимали в подразделениях даже несколько лучше, чем своих.

Меньше всех в войсках были представлены жители столицы и евреи. Призывников из Москвы и ближнего Подмосковья на роту в среднем набиралось от трех до пяти человек, а вот еврей в войсках был явлением значительно более редким — не во всяком полку встретишь. Найти в подразделении башкира, эвенка, татарина, осетина, черемиса или мордвина было намного проще.

Но это так, лирическое отступление. Вернемся к главной теме. Все пережившие ту войну вспоминаю бардак при вводе войск как нечто кошмарное, причем настолько, что объяснить это людям, не принимавшим участие в том веселье нереально.

Вместо солнечного лета — дожди, грязь. Подразделения без командования и командиры, безуспешно разыскивающие подчиненных. Тотальное воровство всего, что не приколочено гвоздями.

Одному из моих друзей более всего запомнился едва не раздавившей его прямо в палатке "Камаз", за рулем которого сидел до бесчувствия пьяный тыловик, а заблеванный водитель валялся в кузове. Из той палатки не успело выскочить шесть человек.

Высшее командование сознательно сводило на нет все преимущества армии, как организованной структуры. Ее бросали туда, где численное превосходство и лучшее вооружение не имели значения. Вовремя не подавались боеприпасы, бездарно использовалась авиация и бронетехника.

Столице было остро необходимо поражение. Зафиксировать результаты грандиозного грабежа при наличии победоносной армии было нереально. Нет для воров страшнее кошмара, чем солдат-победитель, вернувшийся домой!

Потому войска при малейшем намеке на успех, оттаскивали, как хрипящего пса на поводке. Потому подразделения загоняли в тактически безнадежные ситуации из которых русские солдаты умудрялися выбираться разве что попущением Божьим. И только тогда, когда Бог не забывал посмотреть в их сторону. В дополнение к афганскому синдрому власти был остро необходим синдром кавказский.

В тактическом эфире непрерывно светились правозащитники и депутаты-либералы, призывавшие сдаваться боевикам под их личные гарантии. К ополчению они не совались — одного умного либерала, выглядевшего точь-в-точь, как поросеночек в человечьей одежде, бойцы прокатили на пинках до ближайшей выгребной ямы.

А вот среди армейских излишне доверчивых было много — хоть отбавляй. В первый же день таковых нашлось семьдесят четыре человека. Неделей позже их обезображенные трупы со следами изуверских пыток были найдены в развалинах рядом с бывшим консервным заводом.

Ополчение было просто вынуждено влезть в кровавое и бессмысленное безумие штурма столицы по самую шею. Иначе было просто нельзя. Политическая, чтоб ее, целесообразность… Там Виктор и познакомился со Львом Егоровичем.

Была потеряна связь со 1.. мсбр и 8.. мсп, и ополчение выступило на помощь. Все, кого Вояру удалось собрать вот прямо сейчас, на месте. Счет времени шел на минуты. И каждая минута промедления означала чью-то смерть. Излишне прямолинейного генерала Рохина попросту подставили. Не помочь было нельзя.

Отложив разбирательства со штабными крысами на потом, ополченцы, в самоубийственной атаке прорвали кольцо окружения и прибыли в расположение 8АК, которой командовал генерал. Виктора немедленно провели в штаб.

Лев Егорович производил странное впечатление. На генерала, какими их представляет большинство, он был совсем не похож. Обтертый бушлат, треснувшая линза старомодных очков, шея, замотанная платком или цветастым шарфом, надтреснутый, простуженный голос. Не понять, кто: то ли агроном, то ли сельский учитель.

Вот так они встретились, сугубо гражданский математик, похожий на кавалергарда Серебряного Века и военный профессионал высшей пробы, более всего напоминающий сельского учителя. И встреча эта оказалась в числе тех, что меняют судьбы стран и народов.

Задачи товарищ генерал-лейтенант ставил четко:

— Ополчению предлагаю собрать остатки 8.. полка и майкопской бригады, вывести всех к пвд разведбата. Приказать не могу, просто прошу: помогите, ребятки.

— Соберем, — ответил Вояр, четко повернулся через левое плечо и пошел к своим. После этого они чуть не полдня собирали по закуткам и подвалам обоссавшееся от страха мясо, после чего выводили его в расположение разведчиков.

Набралось до обидного мало, не более двух рот.

— Мы в оперативном окружении, капитан. Помощи не будет. — сказал генерал после доклада о том что поставленная задача выполнена. — Как это вышло, вопрос второй. Но ты можешь уйти, шансов выжить здесь нет. В конце концов, вы же не армия, это не ваша война.

Внимательно посмотрев генералу в глаза, Виктор ответил:

— Мы знаем, куда и зачем шли. И война эта — наша! Причем настолько, что Вы просто не можете себе этого представить.

Тогда Лев Егорович выстроил собранное по углам воинство напротив шеренги ополченцев и своих бойцов. Сначала стоящие в строю люди просто смотрели друг другу в глаза. Потом в образованный людьми коридор зашел генерал и сказал лишь несколько фраз. Те кто был там, никогда не забудут его речь.

Относительно цензурными и ласковыми в ней были разве что такие выражения, как "драные мартышки" и "сраные пи@арасы". А в конце он сказал:

— Здесь и сейчас боевики превосходят нас в численности в пятнадцать раз. Просто дождаться помощи мы не сможем. Но если нам суждено здесь лечь — пусть каждого из нас найдут задохнувшимся под кучей вражеских трупов.

Давайте покажем, как умеют умирать русские бойцы и русские генералы! Не подведите, сынки…

Дальше был страшный, жуткий бой, в котором из ополченцев осталось в живых всего лишь одиннадцать человек. Примерно та же картина была и у армейцев. До того боя во взводах было не более двадцати человек, а после осталось — не более трех.

Один из солдат, переживших тот бой, потом вспоминал:

— Когда они прорвались в расположение, дело дошло до гранат, которых оставалось мало. Стало ясно, что нам всем конец — и тогда я увидел настоящих русских людей. Страха уже не было. Была какая-то весёлая злость и отрешённость.

В голове осталась одна мысль: "батя" просил не подвести". Раненые сами бинтовались, сами обкалывались промедолом и до последнего продолжали бой.

Мы дрались вместе с ополченцами. Их вел в бой капитан с орденом Красной Звезды. Кто он такой, мне рассказали потом. И в какой-то момент я услышал его команду "примкнуть штыки". Что? Да, патронов было уже мало.

Дальше помню урывками. Во-первых, оттого, что все происходило быстро. Во-вторых, подробно такое вспоминать по доброй воле не станешь. Было, выжил. И ладно…

Не надо просить меня вспомнить, я действительно помню лишь обрывки. При этом, они малоприятны. Например, в памяти отложилось, как бородатый ваххабит промахнулся, стреляя по мне с трех метров, и как много в нем оказалось крови.

Затем мы с вайнахами сошлись в рукопашной. Люди, в которых, не осталось ничего человеческого, стреляли в упор, резали ножами, проламывали черепа, ломали кости прикладами и арматурой, душили друг друга скользкими от крови руками. Они побежали. Мы сломали их, понимаете?!

В противостоянии двух характеров — кавказского и русского, наш оказался твёрже. Именно в тот момент я понял: твёрдый стержень в нас есть, его нужно только очистить от налипшего дерьма.

Пленные, глядя на нас, даже не скулили — выли от ужаса в голос и валили в штаны. Потом зачитали радиоперехват — по радиосетям боевиков прошёл приказ: "ополчение, разведчиков из 8АК и спецназ ВДВ в плен не брать и не пытать, а сразу добивать и хоронить как воинов". Мы очень гордились.

С тех пор я наблюдаю и стараюсь брать на заметку всплески русского характера. Динамика изменения, в принципе, приятная, но до полного пробуждения ещё очень и очень далеко.

В тот день армия фактически побраталась с ополчением. Дальнейшее было предопределено. Люди в форме, как это всегда случается на войне, задавали себе и другим вопросы о том, кому потребовалось творящееся в стране безумие.

Но вместо обычных отговорок и бессмысленной демагогии, в этот раз они получали точные, развернутые, аргументированные ответы. Перед ними предстала голенькая, слабо улыбающаяся, дрожащая от нестерпимого стыда Истина.