Юрий Семецкий – Poor men's judge (страница 12)

Другой вопрос, — зло прищурился Фролов, резко нарушив своим недовольным ворчанием все очарование момента, — что делать оставшимся? Их как думаешь защищать, а лейтенант?

— Командование объявляет сборы и переподготовку воинов запаса. По месту жительства и без отрыва от основной работы.

Остается только вписать в приказ фамилии, поставить на довольствие и вручить оружие. Иного способа дать его вам, у меня нет.

После слов "у меня", Егор Васильевич, привычно изображавший на людях простоту, чуть не поперхнулся снова. Теперь уже по-настоящему, с кашлем и посиневшим лицом. Глотку перехватило нешуточно.

Товарищ Фролов мгновенно понял: перед ним, в образе не по чину берущего на себя голубоглазого паренька, материализовалось вполне приемлемое решение мучающих его в последнее время проблем. И не только его, кстати.

Если воспринимать сказанное не по форме, а по сути, то только что, принародно было объявлено: времена Гуляй-Поля вернулись. А Батькой, только что! этот парень назначил себя. Тут же обещал народу защиту. Не просто обещал. Вот они, грузовики. Оружие и боеприпасы явно там. Теперь лейтенант всей округе — хозяин. И очень возможно, что потом — тоже. Такие, если уж что берут, то потом держат мертвой хваткой. Хрен его кто теперь из предгорий выковыряет, понял Егор Васильевич.

— Что ж, парень, посмотрим, как оно будет, — подумал председатель, — Но вообще-то такого тебе, лейтенант, никогда не простят… Потом…

Глава 6

Откинувшись в эргономичном кожаном кресле, ведущий аналитик Vinland Research Group Грегори Старк устало закрыл покрасневшие от бесчисленных бумаг и созерцания монитора глаза.

От стимуляторов и кофеина мутило, в затылке тупо пульсировала боль. Тщательно спланированный для партнеров список мероприятий никто всерьез и не планировал выполнять.

Как только "партнеры" почувствовали вкус крови и бесконтрольного грабежа, у них, по меткому выражению русских, "слетела крыша". Приставленные к новоявленным воинам ислама инструкторы докладывали, что подопечные вышли из повиновения и только что не отрывают бывшим благодетелям головы.

В солнечном сплетении ворочался наглый скворчонок с острым клювом. Боль отдавала в локоть и за грудину.

Стоило прикрыть глаза, и мозг услужливо извлекал из тайников хронику стертого гусеницами русских Берлина и старые гравюры 18 века, на которых одетые в лохматые шапки воины брали европейцев на штык.

Раба назовешь рабом — он засмеется или заплачет. Свободного — будет сражаться". Карлейль был прав, меланхолично прикидывал последствия Грегори. Гнуть, но не ломать. Тем более, никто не знает, на что окажутся способны люди предгорий, если им повезет отойти от шока.

— За убежавших я спокоен, — они вне игры, — прикидывал Спарк, — за лагеря беженцев — тоже, там все под контролем. Но все-таки, почему меня не оставляет чувство, будто что-то не учтено…

С отвращением глянув на кофемашину, Грегори вздохнул, и полез в холодильник за минералкой.

— Zaigralis, vkonets, или как там это у них говорят, — думал он. — Совершенно ясно, что фоновый уровень террора многократно превысил допустимые значения. Статистику посчитают только к вечеру, но выводы уже просматриваются. Надо срочно докладывать руководству.

— Это что ж теперь будет?! — в который раз пошел Спарк по замкнутому, безысходному кругу умозаключений. — Мягко надо было, осторожно, выверено. Следовало не громить и уничтожать, а выдавливать с досадными инцидентами. Последовательно, но неотвратимо. Как лягушку в кипятке варят, потихоньку. А эти что творят?!

Уму непостижимо, ополоумевшее ничтожество с вислыми ушами, которому можно играть роль эльфа-прислуги Добби без грима, и лощеное сановное ворье ради прикрытия безудержного воровства, спустили с цепи бородатых младенцев!

Те не нашли ничего умнее, чем объявить подлежащим уничтожению целый народ! К слову сказать, значительно более многочисленный и цивилизованный. Не иначе, как ислам приводит к разжижению мозгов и полной потери чувства самосохранения.

Последствия настолько очевидны, что для их оценки аналитики не требуются. Ну почему никто не желает понять, что пренебрежение устоявшимися законами войны, гибельно именно для слабейшего. В данном случае слабей cattlefuckers из предгорий (наедине с собой Грегори стесняться в выражениях не считал нужным).

Они почему-то никак не хотят поймать, что крысе не стоит дразнить мельника, рвать мешки, гадить в муку и уж тем более, с громким писком лезть на глаза.

Уж больно у мельника широк спектр возможных воздействий. Просто наступить, с хрустом переламывая хребет, прибить палкой, отравить приманку, которую жадная крыса обязательно съест. Мельник может привести терьера, вырастить крысиного волка, поставить капкан.

А что может крыса? С разозленным писком попытаться броситься в лицо? Неприятно, конечно. Но решимость придавить вредителя от таких демаршей только окрепнет. Бить уродов будут везде и всем, что попадет под руки.

И если, не дай Бог, там найдется лидер, которого мы просмотрели, отходную придется заказывать не только этим грязным, свихнувшимся от крови фанатикам. Может не поздоровиться всем, кто вкладывал в эту историю средства…

Грегори даже не знал, более того, и предположить не мог, насколько его предчувствия близки к истине. В тот момент, начальство самодовольно отмахнулось от высказываемых аналитиками опасений.

— Ну чего вы хотите ребята? — изображая голосом похлопывание по плечу, жирным баритоном изрек заказчик из Vanguard. — Что негры в Руанде, что русские горные дикари, — один черт. Мы уже давно привыкли к тому, что скоты всегда шалеют от безнаказанности. Ничего, попросим Кремль чуть подождать, они сами друг друга частично угомонят. И всех проблем. Так мы делали в Анголе, Заире, Конго, и все было нормально. С чего вы решили, что что-то изменилось?

— Это Россия, сэр, — пытался объяснить Грегори, но начальство предпочло его не услышать.

Зря, кстати! Негры, с которыми неосторожно сравнили русских, никогда не проходили по Европе, как паровой каток. А вот русские о любимом национальном развлечении могли вспомнить в любой момент. И это, пожалуй, до сих пор им по силам: оставить от последнего приюта политкорректных ростовщиков дымящиеся развалины…

Когда сумерки стали синими, у солдат настало личное время. Под напоенным запахом трав и цветов весенним небом послышался робкий гитарный перебор.

… Мы не знали любви, не изведали счастье ремесел, нам досталась на долю нелегкая участь солдат, — пел рядовой Шулаев, постаравшийся всеми правдами и неправдами попасть под командование Вояра. Гитарным перебором и интонациями он почти идеально подражал Михаилу Волонтиру из "Цыгана".

После всего, что пришлось узнать, увидеть, пережить и передумать за последние сутки его слушателям, все воспринимали песню как написанную про них. Каждый чувствовал, что сегодня, может быть завтра, они вступят в бой. Старая песня, написанная человеком, хорошо понявшим войну, отбирала у солдат страх. Потому Шулаеву внимали, буквально затаив дыхание.

— Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели. Подымались в атаку и рвали над Бугом мосты, — выводил еще по-юношески ломкий голос солдата. Кто помнил фильм, пробовали тихо подпевать:

— Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели. Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

Если бы кто-то аналитиков Vinland Research умудрился заглянуть в глаза этих парней, он бы содрогнулся. В них, как в открытой книге, читалась готовность драться насмерть, не выпрашивая пощады и не давая ее. Кто враг, и каков он, эти мальчишки уже знали. Как следует поступить — тоже. Поселившаяся в их душах холодная ярость требовала выхода.

А пока что вчерашние любители шансона, рока и рэпа, передавая гитару по кругу, пели песни Великой Войны. Перед ними начало приоткрываться действительное значение знакомых с детства, но так до сих пор и не понятых слов.

…

В палатке, установленной на небольшом, но явно господствующем над местностью пригорке, начальник особого отдела майор Блинов проводил плановую беседу с командиром тревожной группы лейтенантом Вояром.

Нагнуть, слегка запугать, дезориентировать ради страха иудейского — наборчик сей не меняется веками. В основе — требование подконтрольности и управляемости. Иначе, оружия воинам в руки давать нельзя. Особенно, в России.

Законы наши написаны так, что если им следовать буквально, то по глупости, да по неразумию своему, поднимут солдаты на штыки начальство, им оружие доверившее, и при том, правы будут.

Потому — командиров, которые солдат воспитывают, в первую очередь, дрессируют самих. Буквально с момента поступления, с первого шага под острые взгляды мандатной комиссии. Потом, за время обучения, упражнения на повиновение повторяются неоднократно. Не способных их исполнить — отсеивают. Способных, учат дальше, вгоняя рефлексы безусловного подчинения в подкорку, как Павлов собакам.

В итоге, окончивший училище молодой лейтенант может по специальности своей воинской чего-то не знать. Это неважно, в войсках доучат любого. Но, опора и надежда государства, кадровый офицер, прошедший обучение — почти идеально управляем.

Точнее, так: пока цели, ценности, желания человека в офицерских погонах не вылезают за скотский, высочайше предписанный уровень забот о пенсии, пайке, квартирке, дачке, мебелишке и хрустале — все в порядке. Реставрация капитализма на Руси, блестяще исполненная меченой тварью, ни на йоту не всколыхнула армейское болото.