Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 33)

Для остальных достаточно полутора лет срочной и сборов каждый год. В зависимости от специальности, на неделю — две. Числишься в запасе — храни автомат, вышел в отставку по возрасту — возьми карабин за честную службу. В общем, примерно как в Швейцарской Конфедерации, только лучше.

Закончив говорить, он поднялся, вышел из курилки, и перед офицерами вновь предстал не Талгат Гизатович, а полковник Шарипов.

— Товарищи офицеры!

И товарищи офицеры, побросав окурки, потянулись в учебный класс.

… С воздуха открылся великолепный вид. Нет, смотреть на землю в полете — всегда захватывающее зрелище. Но эти места красивы по-особенному. Холмистая местность, поросшая дремучим лесом, и щедро рассыпанные зеркала речек и озер. Сразу подумалось, что неплохо было бы сходить в лес. Грибы еще не сошли, да и рыбку при случае поймать можно…

Русские зодчие, пришедшие сюда, место для монастыря выбрали гениально. На высоком холме, разделяющем две небольших речушки, в окружении сказочного леса. С севера и юга склон холма обрывается почти отвесно к текущим у его подножия водам. Фактически, это естественные замковые рвы.

Восточная сторона холма полога, там древние строители прокопали искусственный ров. В былые времена его заполняли водой, еще сохранились остатки каменных мостов и привратных стен.

На ровной площадке западного склона выстроены три здания очень красивой старинной кладки: двухэтажное строение в форме буквы «Г», трехэтажное и четырехэтажное. Чуть подальше — немыслимой красоты часовня. С четырех сторон монастыря — круглые сторожевые башни. Вход в монастырь увенчан уменьшенной копией Спасской башни Московского Кремля. На входе — трое ворот. Выход — скромнее, ворота там всего одни, башня невысока. В центре — два ошеломительно красивых собора. Один — пятиглавый, несколько напоминает московский храм Христа Спасителя. В нем удобно расположился гараж. Рядом — одноглавый, украшенный по карнизам окон и шатров золотой вязью, напоминающей пеньковый канат. Там — рабочая столовая, прозванная «веревочкой» как раз из-за этой вязи.

Южная часть храма отдана под театр. Монастырская трапезная — под ресторан. Как потом оказалось, акустика там прекрасная! Не хуже, чем в театре. Дело в том, что над квадратом стен трапезной — купол, отражающий любые звуки так, что даже разговор шепотом прекрасно слышен в другом углу. Точно такой же зал с такой же акустикой имеется в Зимнем дворце — в углу здания со стороны дворцового моста, рядом с Малахитовым залом.

Правое крыло монастыря переоборудовано под поликлинику. Чуть дальше на восток — гостиный двор для прихожан. Часть используется под жилье, остальное — магазины и узел связи.

Новостройки особого описания не заслуживают — все преимущественно сборное, щитовое, а если и кирпичное, то построенное по-быстрому.

За поймой реки — искусственно намытая дамба. Коттеджи с прирезанными к ним огромными участками соснового леса. В один из них меня и привезли в гости.

Кто? Да кому же, кроме Дмитриева. Утром он ворвался в палату, сказал, что с главврачом договорено, в Москве мне делать пока что нечего, да и некоторые товарищи давно желают познакомиться, а все никак не получается.

Машина, аэродром, громыхающий транспортник, снова машина, и вот я по адресу «Москва, Центр-300».

Вы уже догадались, что речь идет о милом местечке, которое основал Преподобный Серафим, канонизированный в 1903 году.

— Жить будешь здесь, в гостевом домике, — сказал Дмитриев, и мы пошли к строению стоящему на пригорке.

Бог весть, то ли неизвестные архитекторы использовали естественный рельеф местности, то ли, чтобы подчеркнуть красоту этого места, делались насыпи и искусственно завозился дикий камень, но больше всего мне это напомнило пейзажи Уманского парка. Разумеется, с необходимой поправкой на то, что это место значительно севернее.

Дом, где мне предстояло, как минимум переночевать, был сложен из огромных глыб дикого камня и снаружи был невелик, примерно как типовой дачный домик поздних брежневских времен.

Я начал восхищаться мастерством строителей, едва ступив внутрь. Да, именно так надо строить! Свободная планировка. Кажется, я так и не нашел ни одного прямого угла. Помещения, плавно перетекающие друг в друга. Избытка дверей тоже, впрочем, не наблюдалось. Они стояли разве что в санузле и на входе в небольшую баню.

На стенах — никакой отделки, нетронутый дикий камень, сглаженный льдом и столетиями.

Гостиная была почти пуста. Небольшой столик, в углу горка для посуды, четыре стула. В углу — небольшой кабинетный рояль. И камин, в котором при желании можно было бы изжарить кабана. Рядом — заботливо сложенная на кованой подставке стопка колотых дров. Кресло-качалка.

Спальня привела меня в восторг. Такие комнаты рисуют на картинках, в книгах сказок! Высокое сводчатое окно, нарочито грубо сделанная узкая деревянная кровать, медвежья шкура на полу, тумбочка, стул с высокой спинкой. Все.

Из спальни я вышел на просторный балкон, будто зависший над крутым склоном, к которому вплотную подступал нетронутый лес. Вдохнул свежего воздуха и вернулся в гостиную.

— Кто же придумал такую красоту? — спросил я у Николая Александровича.

— Хозяйка дома, — ответил он. — Она редко тут бывает. Но обещала зайти сегодня.

При этих словах его лицо приняло то смущенно-мечтательное выражение, которое бывает у давно и безнадежно влюбленных людей. Я понимающе взглянул на него. Николай Александрович смутился еще больше.

— Очаруйте ее! Хотите, я вам сейчас стихи запишу? Только вот с музыкой — извините. Так, помню пару аккордов.

Затем я сел исполнять святое для любого времяпроходца дело — вспоминать стихи Владимира Семеновича.

Когда появилась Она, я не слышал — Дмитриев, сидя за маленьким кабинетным роялем, подбирал музыку к стихам Высоцкого, которые я вспомнил и записал для него. В этот момент он как раз пел:

— Если терем с дворцом кто-то занял…

Мы вдруг почувствовали ее присутствие. Для меня это было как касание лба холодной ладошкой. Что чувствовал Николай Александрович, я не знаю. Просто он вдруг смутился, скомкал пение, и захлопнул крышку рояля. Она стояла, прислонившись плечом к стене, и улыбалась.

Стройную фигурку танцовщицы совершенно не портила грубая ленд-лизовская летная куртка и мешковатая техничка. Наверное, на таких женщинах любая одежда выглядит как бальное платье.

Её глаза… Как описать их? Более всего они напоминали мне синий ледниковый лед, который я однажды видел в той жизни, карабкаясь на Гвандру. Гордая посадка головы. Высокая шея, красоты которой совершенно не портит узкий, как нитка шрам.

Увидев ее, я прекрасно понял Николая Александровича. А потом она улыбнулась нам той улыбкой, ради которой можно остановить тайфун, совершить революцию или сорвать с неба звезду, и произнесла:

— Здравствуй, Коля, здравствуй и ты, малыш!

На мгновение замешкавшись, я ответил:

— Здравствуй, Жар-Птица!

Ночь с 31 октября на 1 ноября 1952 года

… Британское посольство. В уютном кабинете, отделанном дубовыми панелями, горит свет. Хозяин кабинета — истинный джентльмен. Это ясно с первого взгляда, стоит только посмотреть на его вытянутое лицо, тяжелую челюсть, оценить, сколько лет, и с каким старанием он ухаживал за усами. Залысины и длинный, крючковатый нос совершенно не портят его облика. Добротный костюм слегка устаревшего фасона подчеркивает респектабельность. Его никто не видит, он никуда не собирается идти, но ему даже в голову не пришло снять или слегка расслабить узел галстука.

Открою секрет — настоящая аристократия выше мелких условностей и дресс-кода. Так ведут себя слуги или откровенные мошенники. Этот джентльмен — не мошенник, он Чрезвычайный и Полномочный посол. Но в то же время, он слуга, до боли желающий быть аристократом.

С особо важными документами сэр Альвари любит работать ночами — меньше отвлекают. Он давно, еще будучи с 1946 по 1951 «политическим представителем» в Японии, приучил себя спать в два приема, как было принято пару столетий назад, и находит, что это разумно и правильно.

Лучше всего ему работалось под утро. Не зря говорят, что в такие часы рукой человека могут водить сущности иного мира, а мысль обостряется настолько, что при должном упорстве жаждущий знания способен проникнуть в суть вещей.

Его задача одновременно и проще, и сложнее. Странные события последних недель не только требовали осмысления, Тайному Совету следовало доложить так, чтобы не вызвать недовольства августейших особ, а это немного затруднительнее, чем просто понять.

Не дают покоя мысли, что, даже став рыцарем-командором ордена святого Михаила и святого Георгия, получив звание рыцаря Большого Креста Ордена Британской Империи, он так и остался для владетельных особ всего лишь исполнительным слугой. А ЭТИ слугам ошибки не прощают, более того, норовят обвинить в том, что по скудоумию затеяли сами.

— Ну зачем, дьявол их забери, им надо было, чтобы посольство оказывало кузенам помощь в организации дворцового переворота?! В конце концов, хоть бы посмотрели, какой на дворе нынче век! Может тогда им не пришло бы в голову путать Сталина с Павлом!

Не хочется даже думать, что последует после того, как русские внимательно изучат бумаги, так любезно предоставленные им Бимом…