Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 31)
— Да какое он имел право…
— Я не буду называть тебя эпитетами, которые ты заслужил в полной мере. Ты мой ученик. Но о каком праве ты говоришь? Ты же видишь, текст составлен как минимум, тремя-четырьмя людьми. Он не имеет к этому отношения, мы вообще его не интересуем. Это учитель, и каждый рад записать хоть пару слов из откровений, коснувшихся их слуха.
— Это не учитель, Борух, это мерзкий маленький наглец, сыплющий под ноги гоев бесценные сокровища!
— Не стоит брызгать слюной, мой недалекий ученик. Лучше подумай о том, чем займешься в будущем. Лично я приду к его ученикам и попробую научиться новому.
— Он лишает меня хлеба! Я, да его..!
— Ты зарабатывал хлеб, заставляя гоев за три-четыре месяца выучить то, что они не смогли усвоить за предшествующие встрече с тобой годы. Физика, математика, химия, немецкий, английский, история и литература — только плати, и поступишь куда угодно.
Передо мной сидит всего лишь репетитор. Скажи, Игорь, а ты сам-то умен?
— Я чту мудрых и сведущ в Законе!
— Значит, считаешь себя умным… Тогда пойми, ты всего лишь сведущ, а он творит его! На наших глазах, здесь и сейчас! И потому твои терзания бессмысленны.
— Я подожду, и тогда…
— Что тогда?
— Я…
— Ты ничего не станешь делать. Хотя бы потому, что понимаешь больше, чем говорится.
— Борух, неужели это один из тех цадиков, на которых держится мир?!
— Возможно. Они приходят в мир незваные, их не любит никто, но без них все давно бы стало зловонной помойкой. Цадики, говоришь…
— Каковы они?
— Знаю лишь одно — они всегда разные. И никогда ни один из них не соответствовал людским ожиданиям. Ждали святого — приходил распутник и весельчак. Ждали аскета — получали бабника и пьяницу.
Что интересно, ходоков и бражников почему-то никто не ждал. Возможно, тогда хоть один из цадиков выглядел бы как классический святой!
Никто не знает, каковы они на самом деле, в чем состоит их предназначение. Что и как они делают, к чему стремятся…
Этот — походя ударил по нам. Но ты же не станешь обижаться на ветер, который вдруг вырвал из твоих слабых рук воздушного змея?
— Не стану, глупо.
— Ну вот, ученик мой, пренебрегающий своим истинным именем ради пятой графы, ты понял, не нам лезть в дела титанов. Он всего лишь показал людям краешек того, что мы таили столетиями. Но, зарабатывая на невежестве, имели ли мы на это право?!
— Простите, учитель.
— Я понимаю тебя. У всех нас есть дети, жены и старики, которых не накормить словами. Но, согласись, есть что-то грязное, неправильное в том, что избранный народ веками сохранял монополию на быстрое осмысление. Теперь ей пришел конец, и нам придется это принять.
— Вы учили меня терпению.
— «Четыре великих мудреца вышли в пардес: один из них, Бен-Азай бросил взгляд — и тут же умер. Бен-Зома вышел оттуда, помутившись разумом. Элиша бен Авуя стал вероотступником. И только раби Акива вышел таким же спокойным и просветленным, каким туда вошел».
— Вы уверены?!
…Город у моря.
Фарта вдруг не стало. Чуть не взяли за руку в трамвае-пятерочке, на котором лопоухие курортники разъезжались по санаториям. На вокзале тоже голяк. Мельком подумалось, что знакомых деловых, сутками отиравшихся между залом ожидания, кассами и буфетом, что-то не видно.
Расстроившись, он решил попытать счастья на Привозе. Там, в гаме, криках и толкотне, всегда найдется возможность подрезать сумочку или вытащить кошелек.
Но и там не повезло. Он уже зажал в кулаке дешевенький, из красного кожзаменителя, кошелек в форме сердечка, но руку из кошелки вытащить не получилось. Крепко перехватив его запястье, проклятая тетка набирала в рот воздух, чтобы через мгновение разразиться криком.
Этого допускать было никак нельзя. Согнув левую ногу в колене, Брыч потянул из сапога заточку. Один тычок, и она уймется. Так учил дядька Игнат. А он ужом скользнет в вечную рыночную толчею, и ищи ветра в поле!
И опять ничего не вышло. В голове будто взорвался праздничный фейерверк, и неудачливый воришка обвис в крепких руках, не давших ему упасть в жидкую, растоптанную тысячами ног, рыночную грязь.
Не обращая на Колю особого внимания, один из мужчин в пару фраз закончил разговор, начатый незадолго перед происшествием:
— Нам дали — мы обязаны. Так оно всегда. Оружие теперь у опчества, кто ж теперь мимо безобразия пройдет? Не по совести это!
К официальным властям теперь обращались только в сложных случаях. Когда действительно надо было разобраться, поломать голову. Когда все было ясно, решали на месте.
— Ты, мил человек, что ж к несчастной тетке в карман залез? — спросили Колю Брыча. — У нее же дети! Мал-мала меньше! А заточка в сапожке, опять же — зачем тебе она?
Малолетний карманник и, по совместительству, начинающий налетчик, неразборчиво мычал, отчаянно выдираясь из рук удерживающих его мужчин.
Слегка выкрутившись, но не ослабив захват полностью, он с ненавистью проорал:
— Волки позорные, ненавижу! Да вас дядька Игнат на полосы!..
— Ясно, — с грустью ответили ему.
Мужики, более не интересуясь мнением трупа, для очистки совести задали вопрос:
— Слышь, старшой, что с этим? Уж больно молод!
— В расход, толку не будет, — прозвучал ответ.
Тяжело вздохнув, они отвели Брыча к забетонированной площадке с мусорными баками. По неистребимой крестьянской привычке экономить, цирка устраивать не стали. Просто стрельнули в ухо, как поросенку. И кинули в кучу, где уже остывало с десяток деловых, и дядька Игнат, которым Коля так неудачно пытался пугать людей.
31 октября 1952 года
Выдержки из радиограммы, адресованной в Мюнхенский разведцентр:
«… Таким образом, задача самообеспечения боевых групп становится невыполнима. Советы раздали оружие лояльному им населению, и это существенно осложнило наше положение. Теперь нам мстят за акции устрашения, проведенные в период 1941-51 годов.
…Местными жителями уничтожено 12 подпольных групп, принимавших совместно с криминальными элементами участие в вооруженных нападениях с целью добыть денег на нужды организации…
… Ростов.
Старшина милиции устало успокаивает экзальтированную дамочку. Дамочка всхлипывает и растирает косметику по щекам грязным платочком, отчего ее лицо кажется не огорченным, а смешным.
— Да нет, Вам как раз ничего и не грозит. Нет, это не опасно. Великое дело — бандита с ножом пристрелили! А не доставай, не грози, не грабь, вот и жив останешься! Оружия, в конце концов, раздали не так много. Да сами спросите, на сколько лет вперед граждане на складах записываются! Заводы в три смены работают, но всем даже за деньги не хватает!
Поэтому раздали в первую очередь самым проверенным — фронтовикам. Вы же никогда не боялись советского солдата, так что из того, что на нем теперь нет формы? Он как советским солдатом был, так и будет им до смерти.
— Хорошо, а закон такой где, людей стрелять без суда и следствия? У меня, знаете ли, муж юрист, и он не понимает, как квалифицировать массовый отстрел бандитов, — еще раз для порядка всхлипнув, поинтересовалась дама.
— Просто. Человек с оружием не может равнодушно пройти мимо тех, кому угрожает кто-нибудь вроде встреченного вами подонка. Это называется «оставление в опасности». Пройдет мимо, значит, оружия недостоин. Ваша братия потом все напишет как надо, а пока и так обойдемся, революционной сознательностью!
— А как же решить, достоин ли человек смерти, или его можно еще перевоспитать?!
— Вечно вы, интеллигенты, все запутаете… Достоин, недостоин. Еще про слезу ребенка мне тут скажите! Вас же, между прочим, чуть не подрезали. Как по мне, все просто. Решат люди и случай. Кто-то упадет по эту сторону забора, кто-то по ту. Если бы этот парень пошел не на дело, а в библиотеку, учиться, был бы жив! Все, гражданочка, недосуг мне тут с вами разговоры разговаривать.
… Московский государственный университет, кафедра физики. Старое здание на Моховой.
Арсений Александрович не помнил такого, чтобы все преподаватели факультета, даже не занятые в первой половине дня, пришли и потребовали собраться и поговорить о текущем моменте. Но это случилось. Для импровизированного совещания выбрали пустующую аудиторию. Кабинет декана вместить всех желающих не мог.
Разговор начал преподаватель кафедры основ строения вещества Тихонов. Он заявил:
— За последний месяц мы увидели, что учебные планы нуждаются в немедленном пересмотре. Примерно треть студентов ушла далеко вперед, и их уже не устраивает ни содержание, ни темпы изучения материала. Считаю, что нам придется дополнительно работать с выявившимися лидерами в усвоении учебных материалов.
— Именно так! Дополнительно! И еще надо решить, где брать запрашиваемые группами поиска металл, стекло, инструмент, радиодетали! — с места вступил в разговор начальник мастерских.
— Что бы там не было, а идеологической работе следует уделить особое внимание! А то ишь, взяли моду, цитируют классиков и просят объяснить. По форме вроде бы и ничего, а по сути — форменное издевательство! Товарищ Бобряшов, лектор ЦК, вышел из аудитории как ошпаренный! — вставил свои пять копеек секретарь комсомольской организации Попков.
— Что ж там такого было? — поинтересовались собравшиеся.
— Товарищу Бобряшову процитировали Энгельса. Из статьи «Демократический панславизм». Вот, извольте, я записал: «На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: НЕНАВИСТЬ К РУССКИМ была и продолжает еще быть у немцев ИХ ПЕРВОЙ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СТРАСТЬЮ; со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам, и только при помощи САМОГО РЕШИТЕЛЬНОГО ТЕРРОРИЗМА ПРОТИВ ЭТИХ СЛАВЯНСКИХ НАРОДОВ можем мы совместно с поляками и мадьярами оградить революцию от опасности.