Юрий Семецкий – Душа в тротиловом эквиваленте (страница 21)

— Познакомься, Юра, — сказал Соколов. — Это Михаил Николаевич Мещерский, кафедра общей физики, ассистент, это Хуан Антонио Карранса, с кафедры физики твердого тела…

— Можно просто Иван, — улыбнулся гость. — Хуаном меня кроме Арсения Александровича, давно никто не зовет.

— … И наконец, представляю последнего неизвестного тебе, Юра, гостя. Николай Моисеевич Рубин, кафедра общей физики, ассистент.

— Очень, приятно. Семецкий Юра.

Меня снова поздравляли, желали, выражали надежду и все такое. Обычное советское новоселье, просто хозяин дома очень молод. Прибывшие принесли подарки — ткань на занавески и чайный сервиз на шесть персон.

Я, в свою очередь, высказал надежду, что у нас еще будут поводы собираться такой хорошей компанией. В общем, все как бывает всегда…

Через некоторое время, собравшиеся потянулись на перекур. Кто-то пошел на лестничную площадку, кто-то решил стряхивать пепел с балкона. Официальная часть закончилась, коллектив разбился на мелкие группы, чтобы говорить о разном, и выпивать без тостов.

Обо мне как будто забыли. Все правильно. Так случается на любом торжестве. На свадьбе или юбилее — неважно. Отдав долг вежливости, люди всегда начинают говорить о своем и развлекаться небольшими компаниями.

Прошелся по комнатам. Заметил, что гости совершенно явно образовали несколько групп «по интересам». В гостиной голосили под гитару. На кухне шептались девочки. Из коридора выскочил сразу — там уже целовались две трудно различимые тени.

Подумал, что неплохо было бы прибиться к музицирующим и спеть им что-нибудь эдакое, из будущего. Но тут вдруг услышал обрывок разговора о том, как злые власти вдруг, буквально за несколько дней, вывезли инвалидов-фронтовиков куда-то в лагеря.

В моем кабинете собрался небольшой Гайд-Парк. Открытое окно, переполненная пепельница, рюмки, бутылочка — куда без нее, родимой… И разумеется, пяток интеллигентных собеседников обоего пола, обсуждающие что-нибудь умное. Классика жанра, однако…

— Я тебе точно говорю, для увечных лагерь специальный построили, — горячился Рубин.

— Да не может такого быть, чтобы фронтовиков, да без вины — в лагерь! — возразил Мещерский, рубанув кулаком воздух.

— Может, может! У нас все могут, — не унимался Рубин. — Им, видите ли, не хотелось, чтобы инвалиды войны, вымаливающие милостыню, портили вид московских улиц, не ночевали на вокзалах.

Надо же, восхитился я, нет на них «кровавой гэбни»! Если верить воспоминаниям записных сторонников общечеловеческих ценностей, то на сегодняшний день за подобные речи с ходу всаживают десять лет без права переписки, и вперед, граждане, в рудники или на лесоповал!

А вот ведь, треплются, и ничего, судя по всему, не боятся. Ситуацию надо срочно разруливать.

Подхожу поближе, и задаю вопрос:

— Хуан, Тамара Ивановна как-то говорила, что Вы — фронтовик. Вы действительно воевали?

Дернув плечом, Карранса неохотно отвечает:

— Было.

Продолжаю задавать вопросы:

— Вы тоже, Миша?

— С Хуаном вместе.

— Тогда вопрос. Вот если бы с вами беда случилась, вы бы надели ордена, медали и пошли молить о копеечке?

У бывших разведчиков каменеют лица. Чувствую, что Миша готов хватануть меня за грудки. Но я маленький, а солдат ребенка не обидит. Хуан, успокаивающе положив другу руки на плечи, со льдом в голосе произносит:

— Нет, Юра, не пошли бы.

— Что и требовалось доказать, — говорю я. — Вы — воины, бойцы, явно смерти в глазки заглядывали. Потому унижаться до милостыни ни при каких обстоятельствах не будете. Так почему же вы верите этому уроду, что всех фронтовиков в грязь опустил? Вот ты, Хуан, как думаешь, что бывает, когда вдруг выясняется, что ордена на калеке — ворованные?

— Если по горячке выяснится, то и прибить могут.

— Так теперь скажите мне, почему для попрошаек с орденами отдельную зону построили? Собравшиеся притихли. Рубин вдруг встал, и не прощаясь, выбежал из квартиры. Глухо хлопнула дверь. Вывод был очевиден, его озвучила незнакомая мне девушка с добрым крестьянским лицом, до этого момента тихо сидевшая в углу.

— Спасали их. От смерти спасали.

— С выводами согласен, — подытожил я. — Возражений ни у кого не будет?

— Ты странный парень, Юра, — медленно проговорил Михаил. — Я же чувствовал, что чушь несет Коля, но как-то сразу ответить не получалось, потому и злился. Но знаешь, сегодня ты нажил себе первого врага.

— Надеюсь, что и друзья у меня тоже будут! — ответил я.

— Почему будут? Есть! — широко улыбнувшись, сказал Хуан Антонио Карранса.

Вытаскиваю из верхнего ящика стола стопку исписанных листов бумаги, протягиваю Хуану, и прошу:

— Почитайте, похоже, будет нужна Ваша помощь.

— Что это, Юра?

— Это дальномеры, прицелы, бескровный скальпель, нивелир, резак для сверхтвердых материалов, устройства для напыления сверхтвердых покрытий. Читайте.

И пошел в гостиную развлекаться. Была у меня еще одна идейка — запечь в камине пару картофелин. Оказалось, меня опередили. Родной декан, разворошив угли, выкатывал из камина умопомрачительно пахнущие картофелины. Девушки чинно пили чай с тортиком.

Затем соседи принесли патефон и стопку пластинок. Ребята начали расчищать комнату. Народ готовился к танцам.

В этот момент в гостиной появился взволнованный Мещерский, что-то тихо сказал Арсению Александровичу. Тот удивленно на него глянул, и оба преподавателя быстро вышли.

Минут через пятнадцать меня позвали. Зайдя в свою комнату, я обнаружил, что рукопись уже распотрошили, отдельные листы ходят по рукам. Карранса терзает логарифмическую линейку, Мещерский что-то втолковывает Соколову. Праздных слушателей, судя по всему, выгнали.

Арсений Александрович, испытующе посмотрев на меня, спросил:

— И как это тебе пришло в голову?

— Не мне. Эйнштейну, — ответил я. — Причем еще в 1916 году. Просто на его статью никто не обратил особого внимания.

— Хорошо. Мы попробуем экспериментально проверить возможность постройки этого твоего когерера.

— Нашего.

— Хорошо, нашего. Как думаешь, с чего проще начать?

— С газового варианта. Мы вряд ли сможем достать нужный нам рубин со строго параллельными торцами. К тому же, это достаточно сложная схема. Не в принципе, а по деталям ее реализации. Не уверен, что у нас есть импульсные лампы. А результат надо дать быстро. К тому же, с твердотельным прибором мы, скорее всего, получим только сверхлюминесценцию и ничего более. А вот хороший углекислотный прибор будет способен разрезать кирпич. Продемонстрируйте его военным, и нам дадут денег на продолжение работ. Только прошу учесть, мне помогала Вера, и я бы хотел видеть ее в составе группы разработчиков.

— Врешь конечно, не могла она тебе помогать. Ну да ладно, желание помогать своим понятно. И много у тебя еще таких идей, Юра?

— Будет много, хорошее к себе отношение надо отрабатывать.

На следующий день в моем кабинете установили сейф.

— Пока не настаиваю, но если так пойдет дальше, будешь писать в прошнурованных тетрадях и на учтенных листах, — сказал дяденька из первого отдела, передавая мне ключ.

17 октября 1952 года, пятница

Заседание Совета Социалистического Интернационала в Москве.

Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и горевать об упущенных возможностях. Вот и тащусь к секретному почтовому ящику, хотя погода такая, что приличный хозяин собаку на улицу выгонять бы не стал.

«Ах Арбат, мой Арбат, ты мое призвание», с нежностью пел Окуджава. Сегодняшним промозглым утром Арбат никаких нежных чувств не вызывает. Московская осень во всей красе. В покинутом мной городе — бархатный сезон, а здесь уже идет дождь со снегом. Набухшие влагой снежинки сразу тают. Кругом лужи и мокрая листва. Брусчатка скользит.

Хлюпают промокшие ботинки. И пальтишко у меня тоже явно не по сезону. Хотя, какая разница, в такую погоду промокло бы любое. Мокрые полы пальто, подчиняясь порывам ветра, звучно шлепают по промокшим до колена брюкам. В такую погоду хорошо сидеть дома, пить горячий чай, топить камин и слушать завывания ветра в дымоходе.

Я уже не обхожу лужи и особенно не выбираю дороги — все равно промок. Кепка надвинута чуть ли не на уши, воротник пальто поднят, но это не спасает от пропитанного влагой холодного ветра. Редкие снежинки прилипают к коже и сразу тают, стекая холодными струйками. Хорошо, что письма, замотаны клеенкой и спрятаны в кармане пиджака. Почему-то я не чувствую холода. Более того, от избытка адреналина время от времени накатывает волна жара. Вот и дом Пушкина. У следующего перекрестка надо повернуть направо, в мешанину кривых переулков, где меня ждет заветный почтовый ящик. Интересно, удастся ли мне сегодня вернуться домой?

Биение сердца отдается в висках короткими злыми толчками боли. Я не спал две ночи, а кроме чая и кофе в доме никаких стимуляторов нет. Поэтому и желудок тоже слегка побаливает. Бесчисленные чашечки кофе и черный как деготь чай не прошли безнаказанно. В общем, чувствую себя мерзко. Но сил на волнения нет. Есть только усталость. Двое суток я портил бумагу. Сначала писал, что приходило в голову, потом сходил на почту, прикинул, какой толщины пакет пролезает в почтовый ящик. Получилось, что не слишком толстый, листов так на пять-шесть. Начал сокращать текст. Получилось слишком кратко. Дописал. Потом снова сократил. И так раза четыре.