Юрий Семенов – Конец "черной тропы" (страница 20)

— Бог покарал отступников. Исполнителям воли божьей нет мирского суда.

Поднялся недовольный говор:

— Ты покажи прежде, с чем пришел, с крестом или с наганом,— предложил распаленный старик Андрон.

— Я тебе покажу,— пригрозил Хрисанф и живо заговорил о насилии властей и как бы случайно, к слову, привел в пример воспротивившегося этому насилию вчерашнего солдата и племянника сельского конюха Антона Сухаря.

А ему в ответ:

— Разбойников спокон века вязали. Правильно, что его забрали, да «ястребок» Люлька башку ему подставил и чуть пулю не получил из своего же нагана.

Хрисанф торопливо перекрестил присутствующих, по-церковному причитая:

— Вразуми, господи, рабов своих, покорять плоть духу, земное — небесному, отведи смирение перед темной силой, благослови единую волю на родной земле. Аминь! — резко закончил он и ушел из хаты.

Следом выскочил Шуляк, рядом под руку встал.

— Отправь попозже старика Андрона к прародичам на вечный покой,— раздраженно приказал Хрисанф.— Я за него помолюсь. Бог простит.

Отец Иннокентий как будто расслышал эти слова, встретив после церковной службы своего давнего недоброжелателя Хрисанфа мягкоголосым вопросом:

— Усердно ли молишься за свои прегрешения, диакон Хрисанф?

Ух как резануло слух произнесенное по-церковному «диакон». Отец Иннокентий не только напомнил старую неутоленную обиду, но и нарочно, видать, подчеркнул малость значимости его, Хрисанфа, утратившего право и на этот пустяковый в духовенстве чин.

Сдерживая себя, ответил с достоинством, учтиво:

— Мои радения во славу паствы нашей не есть грех, а самопожертвование.

— Не много ли берешь на свою душу, честолюбивый Хрисанф, или как там тебя величают в бандитском братстве,— остановился у аналоя отец Иннокентий, взял с него молитвенник.

— Не оскорбление пришел я получить от тебя, служитель божий,— задрал кверху жиденькую бороденку Хрисанф.— С каких пор, разреши полюбопытствовать, верующая паства, которой я нес слово божье, окрещена сатанинским именем «бандиты»? Если таковые и есть среди верующих, то моя причастность к ним не больше, чем к вам, нехристям.

— Не напускай тумана, Хрисанф, не в лесу балакаешь, а в храме. Не перекрестившись вошел, словоблудный, как всегда, поди, с оружием,— вопросительно глянул Иннокентий в глаза бывшего дьяка и понял, что не ошибся. Перекрестил нечестивца со словами: — Свят! Свят! Сгинь с глаз!

И тут произошло то, чего Иннокентий никак не ожидал. Расстегнув видавший виды брезентовый плащ, потом пиджак, Хрисанф достал из-под брючного ремня на животе вороненый тяжелый пистолет «ТТ» и сунул руку с ним в наружный карман. Сказал нагло:

— Что, если я тебя, продажную шкуру, здесь наглухо пришью? Прозвучит?

Иннокентий, заложив руки с молитвенником за спину, распрямился.

— Теперь вот своим языком заговорил. А то наверещал: «верующая паства», «слово божье». Шарлатан! Выйди вон, не оскверняй своим присутствием храм.

— Нет, ты, кажется, в самом деле меня доведешь, грохну тебя тут,— задергался, как на шарнирах, Хрисанф.

— Вашему брату не привыкать. Вы же убили моего духовного наставника епископа Алексия Громадского в сорок третьем году после службы привсеприходно возле собора святого Юра! И тебе какая разница, где и кого.

— Советы чтил твой Громадский, противоверные проповеди толковал, по сути на большевиков ориентир держал.

— Что ты понимаешь в политике и ориентировке? Твой фанатизм националистический застит тебе разум, не дает просветления на бытие, без чего ты слепое орудие в руках жаждущих власти предателей, чьими языками эсесовцы зад себе давали подтирать. И ты Громадского не трогай, не достоин. Он не продался, как Поликарп Сикорский, фашистам, свой святой долг исполнял, призывал к исторически сложившейся ориентации православной церкви к Патриарху Московскому и Всея Руси.

— К большевикам, столица которых в Москве, выходил его ориентир. И твой в том числе. Приход у них получил.

— Мы с государством в мире должны жить. Нас, местных священников, единицы остались, кто при фашистах не кадил противу Советов. Поэтому без греха живем. Ты этим недоволен? Знаю.

— Больно много знаешь! — с сорвавшейся хрипотцой подхватил Хрисанф.— До какой срамоты дожил батюшка - наставник, в проповеди на большевистские выборы благословляет прихожан. Ты в партию ихнюю не вступил?

— Православная церковь, юродствующий Хрисанф, не нам в пример, на Волыни всю войну молилась и призывала паству к разгрому гитлеровцев. Молебен отслужила ликующий повсеместно в честь правой победы славного оружия. Где Сикорский со своей духовной повивальной бабкой оуновцев? Где? С чужеродными ушли в сторону Ватикана без паствы. А Волынь спокон веку была православной, незачем ее обманом разбавлять униатством и автокефалией, ушлым приемом склонять к католицизму. Не понять тебе этого, Хрисанф, для тебя нынче азы и буки животными померещатся, абы их прирезать. Умственный потолок твой ограниченный, и тот рухнул. Озверел ты.

— Пошли-ка, я вразумлю тебя, как и что понимаю,— чуть было не вынул пистолет Хрисанф, но вовремя увидел при входе в храм церковного старосту, тихо и властно повторил: — Пойдем.

Иннокентий немного помедлил, решил возле крупнокостного старосты обезоружить и выгнать Хрисанфа за дверь. Одному с ним возиться возле аналоя грешно и неловко. Но когда они направились к выходу, священник увидел за колонной вооруженного автоматом бандита, Федьку Шуляка, а потому, не задерживаясь, вышел на паперть.

Сквозь ночную мглу на небе едва угадывалось слабое мерцание звезд. Они-то и навели Иннокентия на мысль о том, что человеческая душа наподобие такой вот слабой блестинки существует в пространстве и в конечном итоге непримеченио гаснет. Как возникла — мало кто видел, так и ушла. До этого, в сущности, никому дела нет. А память, известно, не долга.

Отец Иннокентий пошел, грузно ступая, в ожидании выстрела, ему почему-то ни о чем реально не думалось. В голову снова пришла мысль о слабой блестинке звезды, которую уже не найдешь, не сыщешь на темном небе. Он больше и не смотрел на него, шел и шел, оступаясь то на одну, то на другую ногу. Село осталось за спиной.

Шуляк помог отцу Хрисанфу спуститься под уклон овражка. Их встретил Кушак, без расспросов по привычке связал за спиной руки захваченного священника, дежурно предупредил, осадив его за плечи на землю:

— Пикнешь, крысу в рот запихаю.

Хрисанф в это время сказал Шуляку:

— Кончать Андрона надо. Живо волоки его сюда. В Баево я больше не ходок. Следующие поминки от меня справят в другом месте.

Километра три отошла ночью банда Кушака за дальние от Баева хутора, уводя с собой отца Иннокентия и старого Андрона. Хрисанф с Шуляком на этот раз не отставали, а все норовили выйти вперед. Но как-то так получалось, что на пути попадались то овражек, то колючий кустарник, то болотца, которые Кушак живо преодолевал, на что у Хрисанфа умения не было. А Федька его не бросал. И тащились они позади, пока не достигли открытого холма, на котором в одиночестве доживал свой век знаменитый на всю округу Маринин млын.

Еще недавно к нему съезжались молодые люди, чье сердце было чувствительно к любви и жалости, чтобы посмотреть на довольно еще крепкий, суровый, ставший вдруг одухотворенным старый млын, свидетель трагической любви и человеческой верности.

Случилось вот что. В Заречном хуторе фашисты надругались над дивчиной Мариной. Хлопец ее Минька бросил в хату, где были гитлеровцы, гранату, надеясь уничтожить врагов. Но он, неопытный в военных делах, ничего не знал о запале. Граната не взорвалась.

Миньку схватили и стали искать, на чем повесить для устрашения других. Тут кто-то из фашистов и показал на млын, торчавший над холмом. Загоготали, замахали руками возбужденные гитлеровцы — понравилась идея.

А то, что увидели хуторяне поутру на следующий день, заставило бы содрогнуться и железное сердце: на смежном крыле ветряка, где висел Минька, появилась хрупкая фигурка Маринки. Она сама пошла за своим другом.

К млыну привел свои жертвы и Хрисанф.

— Ну что ж, отец Иннокентий, скоро заутреня. За упокой будем служить молебен али наш гимн о здравии исполним?

Помолчал.

— А ты, говорун Андрон, почему язык проглотил? Вечером слова сказать не давал. Такие, как ты, агитаторы, нам похуже, чем с трибуны. Ты, каналья, каждый день по мозгам долбишь, да еще в нутро к нам лезешь, выводы укладываешь туда. Я вот выложу их, выпростаю, солнце еще не взойдет.

Дед Андрон будто пробудился.

— Перед зарей, Хрисанф, только петухи орут голосисто, видать, думают: без них солнце не взойдет. Подери глотку и ты, коли охота.

И получил удар наотмашь.

— Побойся бога, антихрист! — не выдержал Иннокентий, поняв замысел бывшего дьяка.

Кушак сунул ему в рот ремень от винтовки.

— Ведите их за мной,— пошел к млыну Хрисанф, дотянулся рукой до края опущенного крыла, ощупал его драные края, продел кусок приготовленной веревки. Потом подтянул второе смотрящее вниз крыло и сделал то же самое. Подал команду:

— Раздеть нагишом!

— Гад ползучий! Ты что измываешься? Ползучий гад! — затвердил дед Андрон, в мгновение раздетый Шуляком.

Кушак справился с отцом Иннокентием.

Начало светлеть.

— Взять их за руки! И сюда, под крылья! — выхватил Хрисанф короткий блеснувший нож и крикливо добавил: — Привязывай!