Юрий Семенов – Конец "черной тропы" (страница 19)
И тут краевой проводник удивил Зубра грустными размышлениями вслух.
— Не пойму... а понять нужно,— он с трудом пытался выразить свою мысль,— почему ни один, с кем после снегов встречался, словом не упомянул о вольной самостийности нашей. Ну ни звука! И ты, друже Зубр, неверно меня понял об осторожности. Нам надо действовать постоянно, всюду, только изобретательнее, умнее. И ждать своего часа! — голос у него сорвался, а сам он закашлялся, ухватился за грудь.
—Я же так и понял, друже Хмурый. Дай бог удачи,— перекрестился Зубр.
Хмурый отшатнулся.
— Не крестись. Ничего ты не понял.
— Обижаешь, друже Хмурый,— привстал Зубр с расстроенным видом.
— Тогда слушай, тебе по рангу положено знать: в ближайшее время возможна война американцев с Советами. 1рля нас заготовлены инструкции на этот случай и даже на вариант поражения.
Зубр качнул головой — смотри-ка! — в знак одобрения.
— Мы должны быть готовы. Тут и весь ориентир, К нам с признанием относятся на Западе. Американцы как мне известно, оказывают постоянную поддержку и впредь обещают ощутимую помощь.
— Это дело! Неужели, правда?! — облегченно вырвалось у Зубра.
— Мы должны старательно сотрудничать. Это реальная правда. Ты рад или сомневаешься?
— Как же не рад, друже. Очень обрадован. Все положение нынешнее меняет.
— Надежно меняет, друже Зубр, потому прежде всего и хотел тебя видеть.— Хмурый, морща узкий лоб, уставился на собеседника, будто что-то припоминая, и перешел к другому: — Литературу получи, размножь у себя, всем раздай. Напоминать надо, твердить, а кому и вдалбливать цель пашу. Она требует жертв и крови. Ежедневно! Иначе погибнем и ничья помощь не выручит.
Зубр промолчал.
— Карта с собой? Помечай пункты для связи, явки с моими людьми без промежуточных точек. До июля передавай по два донесения в месяц по прежней форме, запиши — пятого и двадцатого. А указаний центрального провода с инструкциями я целиком еще не получил. Жду со дня на день. Вероятно, вызову тебя снова.
19
Отправив банду неугомонного Кушака поближе к Баеву по намеченному маршруту, отец Хрисанф захотел накоротке поговорить с Цыганом. Он повел разговор о происшествии в селе Баеве.
«Ястребка» убивать я не собирался. Зачем было усложнять себе положение и передвижение, когда мне к вам выход обеспечить требовалось? Вместо этого чуть было в тюрьму не угодил.
Затопорщились седоватые усы Хрисанфа при слове «тюрьма». Он потер шею, будто освобождался от чего-то, и заговорил быстро, с елейным напевом:
— Не заблуждайся, сын мой, свобода духа и плоти, вскормленная в нас предками, дедами и отцами, святая святых нашего земного бытия. Твой поступок в селе Баеве не в укор, потому как в нем нет мирского мелкого самолюбия. В народе тебя могут осудить, наши восхвалят, ибо ты поднял руку на блюстителя антихристовой власти. Бог простит тебе святое прегрешение.
— Тем и довольствуюсь, и смиряюсь,— постарался в лад ответить Сухарь.
— Вот и хорошо. Ты в церковь ходишь? Душу кропишь святым словом?
— Я за проволокой сидел, церковь-то в Баеве вроде как сызнова увидел, но на паперть не поднимался. Не успел.
— Все мы не успеваем,— голос Хрисанфа стал вдруг скрипучим, будто у него что-то надломилось в горле.— Значит, отца Иннокентия не видел. А что говорят о нем миряне?
— Разговора не заходило, будто и нет такого.
— Есть такой. А кто у тебя из родичей в Баеве?
— Тетка с дядей. Мохнарыло.
— Дядька работает?
— Конюхом.
— А дружок твой?
— Готpa Дмитрий? Кем он работает сейчас, не знаю, некогда было спрашивать.
— С Парамоном не встречался?
— Видел, заходил к нему со своим дядькой. Кто-то к ним приехал, а мне ни к чему на людях отираться, я ускользнул. Потом эта канитель, ну с Готрой-то.
— Ладно, храни тебя бог,— перекрестил Хрисанф Цыгана и отправился в путь.
Он не любил ходить с бандой. Очень шумно и больше опасности. Но держался всегда неподалеку, чтобы в случае чего рассчитывать на ее помощь. Неотлучно с ним в пути был осиротевший в детстве, а сейчас уже совершеннолетний Федька Шуляк. Он доводился Хрисанфу дальним родственником, и тот всегда брал его с собой еще с конца войны. Федор оказался не только верным охранником Хрисанфа, но и бессловесным исполнителем воли наставника и покровителя.
Сейчас Федор, как ищейка, шел вслед за бандой Кушака, по одному ему известным признакам отыскивая дорогу и сохраняя безопасный интервал на случай стычки основной группы.
Начало темнеть, и они с Хрисанфом спешили выйти из глухомани к ближней вырубке, откуда за ночь предстояло преодолеть напрямик без малого полста километров. Несколько дней назад было получено разрешение Зубра сменить тэрен на тихий запасник в соседнем районе, поэтому и приходится теперь тащиться за десятки километров. Но так безопасней.
Ни за что бы не отправился Хрисанф в этакую даль с ночным переходом и дневной отсидкой в лесу, если бы не желание встретиться со своим церковным недругом, завладевшим приходом в селе Баеве. Нет, Хрисанф не претендовал на место батюшки Иннокентия в Баеве. Ведь он находился на нелегальном положении и к тому же не был рукоположен в священники после .окончания курсов при епископском соборе пять лет назад. Его выпустили дьяконом. Не забыть Хрисанфу слова Иннокентия, рукоположенного в тот же день в священники с обозначенным приходом: «Не гневи бога, Хрисанф, не хули епископат, тебе по усердию и способностям учинили выпуск дьяком, потому как не молитвы освежали твой ум, а скрип новой сыромятной портупеи и националистический гимн, который ты одурело пел на заутрене вместо акафистов, осеняя себя за неимением креста пистолетом».
Дьяк Хрисанф, найдя свое место в лесном благочинии, коверкал па свой лад молитвы, но был на особом счету у бандитов. Шла война, фронт отодвигался на Запад, и священники лесных благочиний с повышенным усердием призывали вооруженную паству не жалеть сил и жизни против советских партизан и живучего антихриста — Красной Армии. После войны всем им пришлось отвечать перед народом за былые зверства и пособничество гитлеровцам.
Хрисанф из леса не вышел. Он был ярым бандитом с претензией па некую особую значимость свою, возвышающую его над другими. И псевдоним выбрал себе с определенным смыслом — Отец.
И тут прослышал Хрисанф о ладящем с властями отце Иннокентии. Поинтересовался, не однокурсник ли его, который, помнится, был в немилости у самого Поликарпа Сикорского — организатора Украинской автокефальной православной церкви, усердно сотрудничавшего с гитлеровцами.
Встречи с ним и жаджал теперь Отец Хрисанф. Но не бурной словесной перепалки хотел, а утоления слепой озлобленности, как будто Иннокентий был виновен в его преступной, ни к чему не пригодной, кроме насилия, жизни.
На следующий день к вечеру Хрисанф пустил первым в Баево Федьку Шуляка с заданием собрать у дядьки Парамона, у которого два сына были в лесу, кое-кого из селян, чтоб среди них обязательно находились конюх Мохнарыло и Митька Готра. Наказал Кушаку расставить посты у дома.
Решив, что все предусмотрено, Хрисанф ушел в темноту. Дорога была хорошо знакомой — немного жил тут, и все его на селе знали, даже собака в будке признала бы, да глухой стала, на свое имя не откликается.
Как и договорились, Федор ждал его посреди дороги у дома. Значит, ни засады, ни чужих у Парамона нет.
Отец Хрксанф направлялся сюда, по его расчету, в последний раз, чтобы сотворить здесь свое памятное «пришествие», которое в Баеве должны будут запомнить надолго.
— Слава вам, дети Христовы! — степенно поднял руку Хрисанф, оказавшись в доме Парамона и ощутив прилив сил, верховодства и желания поучать.— Я просил позвать вас на выбор, чтобы вслушаться в предупреждающий глас для передачи ближнему и дальнему — всем, кто после наших остережий собирается идти в колхоз, мы поставим кандидатскую отметину на вечное жительство. Готра Дмитрий! Это ты будешь? Я так и решил. Что ты думаешь о колхозе? Поведешь туда жинку свою Наталью?
— Ничего я не думаю. А с жинкой нам и дома тепло.
— Хорошо, добрую кавычку тебе поставим. А ты что думаешь, Мохнарыло? Тебя, конюх, я признал сразу.
— А что я-то? Колхоз был да распался, но конюх остался. Создадут новый, я при старой должности на месте, будто не я в колхозе, а колхоз при мне.
— Разговорчивым стал. Обработал вас этот партиец, недосмотрели, проскочил он. Явится, однако.
— Пошто ты все с угрозой, Хрисанф? Или расстригли тебя? — подал голос из-за косяка старик Андрон.— Посуди сам. Власть советская хлопочет, организует, о земле думает, о севе. А ты с архаровцами своими к нам за жратвой идешь, зимой, помню, двух кабанов увезли, магазин распотрошили.
— Ты что, старый хрыч, хулу возводишь на нас? — взвизгнул Хрисанф.— Да пусть покарает бог всякого, кто воспротивится благочестивым устремлениям братьев наших, в лишениях, не щадя жизни поддерживающих веру нашу в справедливость господню.
Старик Андрон с чувством возразил:
— Отец Хрисанф, кого под божий крест берешь, на что благословляешь? Молиться за тех, которые семью Курилло вырезали, дочь Бублы убили, а его самого ранили и хату спалили? Девок насилуете, парней уводите. На твоего Федьку Шуляка молиться,— разошелся дед,— который позади тебя смиренно утаился? Видал я его благочестие, когда окровавленным топором порешил жинку моего племяша Курилло. Он будет радеть за веру господню?