Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 20)

Я дышал ровно, касался камня мягко и даже нежно, и время перестало для меня существовать: остались только зеленая капля в тисках, узкая полоса света да мерное шорканье бора.

Тишина в хранилище воцарилась почти абсолютная. Сема замер у двери, огромный и неподвижный, наша страховка на случай непредвиденных обстоятельств. Ася сидела на перевернутом ящике, положив руки на колени, и через равные промежутки прикрывала глаза: она держала сеть невнимания и слушала подходы. Шершень устроился поодаль и, кажется, дремал, хотя я не поручился бы, что он спит по-настоящему. Виктор стоял на своем посту, в углу у двери, и я видел из хранилища его спину и локоть.

[Красиво режешь, милый. Я смотрю и любуюсь. Только не гони. Успеешь.]

«Знаю. Не гоню».

Час прошел незаметно. Я снял верхнюю коронку, вывел рундист, взялся за низ. Дело шло к тому, что через час с небольшим у меня будет второй камень, неотличимый от первого для всякого, кроме мастера с манощупом.

И тут Виктор сошел с поста. Я услышал, как он сделал шаг, и поднял голову.

— Виктор, — сказал я негромко, не отрываясь от камня. — Куда?

— Разомну ноги. Гляну западный коридор заодно, раз уж стою без дела.

— Вы не без дела. Вы на посту. Вернитесь на место.

Он остановился, но не вернулся. В полутьме я видел, как он пожал плечами.

— Петр Алексеевич, при всем уважении. Толку с меня тут ровно ноль, и мы оба это знаем. Обход прошел двадцать минут назад, их не будет еще двадцать, и в эту часть они все равно не заглядывают. А если они сюда и спустятся, нам в любом случае конец, со мной или без меня. Я тут просто стою и грею угол. — Голос у него был ровный, чуть скучающий. — Не истерите и занимайтесь своим делом. Я через десять минут вернусь.

И ушел в темноту, прежде чем я успел ответить. Ася открыла глаза и посмотрела ему вслед, потом на меня.

— Пусть идет, — сказала она тихо. — Меньше народу над душой.

Я промолчал и вернулся к камню. Спорить с уходящим было поздно. Но это мне очень сильно не понравилось, и не потому, что Виктор нарушил правила.

Минут пять было тихо. Я довел скос, перешел к соседней грани, поймал ритм. И вот на этом ритме, когда руки жили сами, а голова наполовину отключилась, Лавка сказала мне в ухо:

[Милый. По лестнице идут.]

Я поднял глаза. Черт, надо было сказать Семе встать на место Виктора, пока того нет… а так никто не подал сигнал вовремя!

— Ася, — выдохнул я.

— Слышу.

Она вскинулась с ящика, метнулась к двери и прижала ладони к косяку. Губы ее задвигались. Но я видел ее лицо в щели фонаря и понял по нему, что дело худо.

[Милый, она говорит мне, чтоб я тебе передала. Она не успевает разогнать невнимание как надо. Шанс, что сработает, невелик, и все зависит больше от того человека, что придет. Если он силен умом, то заметит, несмотря на колдовство.]

«Понял».

— Сема, дверь!

Тот тут же подскочил к двери на какой-то буквально нечеловеческой скорости и с совершенно неожиданной для такого огромного тела грацией, и затворил ее совершенно беззвучно. Я заметил на лице увидевшего это Шершня ошарашенное выражение.

Худшее выглядело так. Караульный спускался по лестнице, проходит коридор и подходит к хранилищу. В двери было окошко, забранное мутным стеклом, но сквозь него, если подойти вплотную и всмотреться, даже без света фонаря можно было различить мою фигуру.

Мы с Шершнем почти одновременно рванули в стороны и спрятались за коробами. Так нас будет незаметно от двери. Но машинка осталась на месте, я не мог так быстро собрать весь инструмент. Если охранник войдет внутрь и посветит по сторонам фонарем, он скорее всего заметит то, чего тут быть не должно.

Сема прижался к стене у двери, чтобы его тоже не было видно в окошко. Опустил руки и чуть согнул колени. Я знал эту его позу.

Если караульный откроет дверь, Сема схватит его раньше, чем тот успеет вдохнуть для крика. Но это будет означать связанного человека в углу и конец всей нашей чистой работе.

Шаги дошли до нижней ступени, прошли по коридору, за угол. Замерли у двери хранилища. По стене над моей головой прошелся луч фонаря, которым охранник светил в окошко.

Я слышал, как он дышит и как поскрипывает под ним половица, когда он переминается. Сердце у меня билось гулко и медленно, отдаваясь в кончиках пальцев.

Половица скрипнула еще раз. Караульный кашлянул, провел лучом еще раз, лениво, поверху. Ему скорее всего было холодно и не хотелось соваться носом в темное хранилище посреди ночи. Он потоптался, зевнул так, что я услышал, как хрустнула у него челюсть, развернулся и пошел прочь.

Ася отлепилась от косяка, села прямо на пол, спиной к двери, и провела ладонью по лицу.

— Пронесло, — сказала она хрипло.

Виктор вернулся минут через десять, когда все уже было тихо. Он заглянул в хранилище, поглядел на нас и, кажется, что-то почувствовал.

— Что-то было? — спросил он.

Я поднял на него глаза. Мне многое хотелось ему сказать, но сейчас было не время:

— Ничего. Идите на пост.

Он постоял, потом молча пошел в свой угол. Я вернулся к камню. Следующий час грани ложились без приключений. В конце концов я вынул изумруд из тисков, поднес к щели фонаря и повертел.

Форма его идеально повторяла форму лиарита в короне.

— Готов, — сказал я.

Подмена заняла меньше времени, чем все, что ей предшествовало.

Я нашел на затылочной дуге гнездо лиарита и подцепил тонким крючком старую оправу. Настоящий камень вышел из гнезда легко, будто ждал этого много лет. Я убрал его в замшевый кармашек у самого сердца, туда, где всю дорогу лежал изумруд, а на его место посадил свою подделку.

Обжал лапки, проверил посадку. Готовый камень сел плотно и ровно и в желтом свете фонаря ничем не отличался от собратьев.

[Не отличить, милый. Совсем. Ты молодец.]

Я положил корону обратно в сейф, на бархат, ровно как она лежала. Закрыл дверцу, вернул на место механику. И, что было важнее всего, заново протянул сигнальный контур, ту самую нить, что чуть нас не выдала, восстановил ее от дверцы до стены и оживил.

Теперь сейф был заперт и охранялся так же, как до нас. Утром смотритель откроет его, вынесет корону в зал, поставит под стекло, и никому в голову не придет, что зеленая стекляшка на затылке уже не та.

— Все, — сказал я, поднимаясь и разминая спину. — Уходим. Сема, инструмент.

Сема начал сворачивать походный стол. Ася отлепилась от стены. поднялась с пола. Шершень возник из темноты бесшумно, готовый идти. И в эту самую минуту, когда работа была сделана и оставалось только уйти, за дверью, на лестнице, раздались шаги. Не одни. Несколько.

Глава 10

Я застыл.

[Милый, их трое. Идут сюда, прямо к хранилищу.]

Через окошко в двери лег свет, яркий, служебный. Немолодой, начальственный голос распоряжался, двое помоложе поддакивали.

— … перенос в семь, стало быть, встаем в шесть, а корону я хочу осмотреть сам, при вас, чтобы потом вопросов не было, — говорил старший.

Хранитель. Он пришел проверить корону перед утренним переносом в зал, пришел не один, а с караулом, на несколько часов раньше, чем должен был. Наш чистый уход через тот же черный ход был отрезан начисто: хранитель с людьми стоял в коридоре, ровно между нами и лестницей.

Виктор, оказавшийся уже в хранилище, побелел и посмотрел на меня. Ася напряглась. Невнимание работало на случайных взглядах, но если мы окажемся в одном помещении с целями колдовства, это уже не поможет. Сема замер. Все смотрели на меня и ждали, что я скажу, потому что сказать было нечего: план кончился.

Но у меня был свой план, помимо того, что дал Виктор. Еще днем, когда мы ходили по музею как публика, я, ощупывая здание маной, приметил в дальнем конце подвального этажа низкую дверцу: ход для угля с поверхности, сохранившийся с тех времен, когда тут все отапливалось не артефактами. И еще тогда, дома, я попросил Асю приготовить одну ворожбу заранее и держать наготове.

— Мы уйдем через угольную шахту, — сказал я тихо, но так, чтобы услышали все. — Сейчас выскакиваем из хранилища и рвем к дальнему концу коридора, прочь от них. Ася, гаси свет.

Ася не переспросила. Она вскинула обе руки, и я почувствовал, как по крылу прокатилась знакомая волна. Магические фонари в коридоре, в караулке, на лестнице, фонари в руках у спускающихся — все разом мигнули и погасли.

— Что за… — начал старший голос, уже без начальственности. — Что с фонарями? Эй! Свет! Никому не двигаться, стойте где стоите!

Они так стояли, растерянные, тыкаясь в темноте, а мы уже двигались. Сема сгреб инструмент под мышку, второй рукой нашел мое плечо и я повел, потому что в этой тьме я видел через перстень структуру помещения лучше всех остальных. Ася держалась за Сему, Шершень за Асю, Виктор замыкал.

Перстнем я видел все хранилище, как днем. Видел короб у стены, тот самый, над которым склонялся Шершень. Видел и самого Шершня, скользящего к выходу, и на поясе у него, под полой, маленькую плоскую барсетку с застегнутой пуговицей.

Я не стал ничего говорить. Я собрал волю в тонкую нить и потянул.

Пуговка на барсетке тихо выскользнула из петли. Ожерелье приподнялось, выползло из-под кожаного клапана, поплыло в темноте через все хранилище, ровно и медленно, чтобы не звякнуть, и легло обратно в свой короб. Аккуратничать я не стал, разберутся, не было времени.

Шершень шел к выходу и ничего не почувствовал, магом он не был.