Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 19)
— На холоде пружина лучше поддается, — заметил он вполголоса, ни к кому не обращаясь.
Замок открылся с мягким двойным щелчком. Шершень снял дужку, придержал ее, чтобы не стукнула, и потянул дверь на себя. Петли были смазаны.
— Прошу, — сказал старик и отступил в сторону.
Мы вошли по одному. Внутри было темно и пахло пылью, мастикой и холодным камнем. Ася переступила порог последней и только тогда открыла глаза до конца.
— Отпустила, — сказала она тихо. — Дверь закрыта, из будки нас теперь не видно.
Мы стояли в служебном коридоре. Узкий и низкий, без окон, он уходил в темноту в обе стороны. Я достал фонарь, приоткрыл заслонку на палец и пустил вперед узкую полосу света. Виктор рядом светил своим фонарем в другую сторону.
— Обход по этому крылу только что прошел, — сказал он негромко. — Следующий через сорок минут. Нам вон туда, до конца, потом налево и вниз.
Я ему верил в одном: свою работу он сделал на отлично. Виктор знал этот музей по чертежам и планам лучше многих его смотрителей, знал, где кто ходит и в котором часу. Правда, в остальном он был мало полезен, но и это уже было мягко говоря немало.
Мы двинулись. Шли гуськом: Шершень впереди, я за ним с фонарем, и я гасил заслонку всякий раз, когда коридор впереди открывался в новое пространство.
Дважды нам попадались проемы, из которых просматривался соседний зал, и оба раза Ася, не останавливаясь, вела ладонью по воздуху, и оба раза я чувствовал тот же короткий сквозняк по коже. Живой души мы так и не встретили, но я знал, что если бы встретили, встречный посмотрел бы сквозь нас.
Я поднял кулак, и вся цепочка встала. За стеной, в соседнем помещении, действительно кто-то грузно ворочался и вздыхал. Потом скрипнул стул, шаги протопали от нас, и хлопнула далекая дверь.
— Сторожка, — одними губами сказал Виктор. — Это ночной смотритель. Он до утра оттуда не выйдет, если его не тревожить.
— Вот и не будем, — также тихо ответил я.
Дверь, обитая железными полосами, с большим врезным замком.
Внутренние помещения, где находилось в том числе и хранилище.
Шершень оглядел дверь и хмыкнул с чем-то вроде уважения.
— Вот это уже разговор, — сказал он. — Тут работы на четверть часа, не меньше. Кто-нибудь, посветите мне ровно.
Сема шагнул вперед и взял у меня фонарь, держа его так, чтобы узкая полоса ложилась старику точно на руки. Шершень разложил на полу свой плоский футляр, выбрал из него три инструмента и приступил.
Замок поддавался тяжело. Шершень провозился над ним не четверть часа, а добрых двадцать пять минут, до следующего обхода оставалось от силы десять, и под конец на лбу у него, несмотря на холод, выступила испарина.
Но он ни разу не заторопился и ни разу не выругался. Наконец что-то в глубине двери провернулось и старик выпрямился, разминая пальцы.
— Открыто, — сказал он просто.
Дверь пошла внутрь. За ней была тьма, плотнее коридорной, и оттуда потянуло совсем уже мертвым, музейным холодом. Почти сразу за дверью обнаружилась пологая лестница вниз с сейчас поднятой в вертикальное положение площадкой подъемника.
Мы спустились на пролет ниже. Здесь потолки были ниже, стены пустее, воздух холоднее. Прошли вперед, завернули за угол и дошли до массивной двери в середине еще одного длинного коридора. Это была дверь в хранилище, но тут Шершень уже мог работать без спешки. Верхнюю дверь мы закрыли за собой, а вниз, сюда, охрана обычно не спускалась.
Пока он работал, я расставил остальных.
— Виктор. Ваш пост будет здесь. — Я показал ему на угол коридора, откуда просматривался весь подход к лестнице наверх. — Стойте тут и смотрите. Это все, что от вас нужно.
Виктор посмотрел на угол, потом на меня. Что-то в его лице дрогнуло, но он кивнул.
— Я, значит, на шухере? — сказал он.
— Кто-то же должен, — согласился я.
Шершень закончил еще минут за двадцать, и мы вошли в хранилище. Оно оказалось длинной комнатой со сводчатым потолком, заставленной стеллажами и глухими шкафами. На праздник сюда снесли половину парадной экспозиции: в коробах и ящиках, переложенное ватой, лежало то, что весь год стояло под стеклом в залах.
Я вел приоткрытым фонарем по рядам, и из темноты выступали то бронзовый бок какой-то чаши, то угол потемневшей картины, то связка старинных грамот.
У дальней стены стоял приземистый железный сейф, старый, но крепкий, с одной массивной дверцей и наборным замком. В нем и должна была лежать корона, если верить Виктору.
— Вот он, — сказал я.
Шершень подошел, оглядел сейф и уважительно поджал губы.
— Хорошая работа, столичная. Механику я вскрою, тут ничего хитрого. — Он покосился на меня. — А вот что там намешано по вашей части, молодой человек, это уже вам смотреть.
Я снял перчатку, повернул перстень камнем к ладони, приложил к дверце. По замку сейфа для меня проступил рисунок.
Замок был двойной. Поверх обычной механики, которую брался вскрыть Шершень, по дверце шел магический контур, простой на первый взгляд: по сути просто держатель, чтобы дверца не открылась без нужного ключа. Я повел взглядом дальше, вглубь, разбирая узор.
— Ася. Прикрой, — сказал я тихо.
Она встала у меня за плечом и завела руки за спину, будто спрятала их от холода. Я не увидел, что она сделала, но почувствовал: воздух в комнате чуть загустел, и та тонкая пелена наверху, которую я боялся задеть перстнем, датчик магии, слегка провисла.
— Держу, — сказала Ася. — Работай.
Я вернулся к замку и стал разбирать его слой за слоем. Работа была не быстрая. Мастер, ставивший этот замок, знал свое дело и наложил контуры внахлест, один поверх другого, так что распутывать их приходилось осторожно, не спеша, чтобы не спутать держатель с механикой и не дернуть лишнего.
Я вел взглядом от скважины вглубь, в самую толщу дверцы, и рисунок мало-помалу разбирался. А под ними, вплетенный в самую подложку так, что виден был не сразу, лежал еще один контур. Не запор.
Сигнал. Тонкая нить, протянутая от дверцы куда-то в стену и дальше, к караулке. И я увидел его на мгновение позже, чем нужно.
— Шершень, стоп! — выдохнул я.
Но старик уже тронул механику, самую малость, пробуя ход. Сдвинулась одна пластина. Нить дернулась, и по хранилищу прошел короткий звук: одна чистая нота, высокая и тонкая, будто где-то тронули струну. В следующий миг я накрыл контур маной и задавил его, но нота уже прозвучала, и еще секунду висела под сводом, тая.
Все замерли.
Сема бесшумно опустил заслонку фонаря до конца, и тьма стала полной. Я слышал, как рядом едва дышит Ася, как за дверью, в коридоре, затаил дыхание Виктор.
Мы стояли в черноте, каждый там, где его застала нота, и ждали. Холод хранилища заползал под одежду, но шевельнуться, чтобы согреться, никто не смел.
Прошла минута. Потом другая. Где-то далеко, за несколькими стенами, скрипнула дверь, простучали ленивые шаги, и мужской голос буркнул что-то другому голосу. Слов я не разобрал. Второй голос ответил так же лениво. Шаги потоптались и стихли.
Я перевел дух. Похоже, охранники решили, что это сбой системы.
— Подождем еще, — прошептал я в темноту. — На всякий случай.
Мы простояли впотьмах еще минуты три, пока тишина не стала совсем ровной. Потом я тронул Сему за рукав, и он приоткрыл фонарь снова.
— Теперь начисто, — сказал я. — Шершень, руки от дверцы, пока не скажу.
На этот раз я снял сигнальный контур целиком, распустил его нить до самой стены и убедился, что он мертв и молчит. Только после этого кивнул старику. Механику он добрал за десять минут, легко, будто разминаясь после долгой двери хранилища. Замок сдал, и тяжелая дверца пошла в сторону.
Внутри, помимо еще пары вещиц, на бархатной подушке, лежала корона.
Я взял ее в руки. Она была тяжелее, чем я представлял. Спереди горели крупные самоцветы, старой ступенчатой огранки. А сзади, на затылочной дуге, сидел он: неприметный зеленый камень, каких на короне было еще с десяток. Лиарит.
Я поднес перстень ближе и в последний короткий раз пустил его в дело, проверяя корону и камень. Ася за плечом снова придержала сеть. Все было нормально, никаких сигналок на самой реликвии не было. Можно было начать гранить принесенный изумруд.
Огранка была старая, уже нигде так не резали, но это не значило, что я не смог бы повторить. Только нужно было время.
Сема уже раскладывал у стены походный стол Шершня. Я сел, придвинул фонарь, оставив от него узкую щель, и начал доставать из чехла инструмент. Ася чертила на полу знаки для ритуала колдовства, которое должно было скрыть звук работы ювелирной машинки.
Краем глаза я заметил, как Шершень отошел в сторону, к раскрытым коробам, и склонился над одним из них.
Резать камень вот так, в максимально кустарных условиях, лишь при свете семиного фонаря, без права на ошибку и с жестким таймингом, потому что мы не могли возиться до утра, было совсем иным опытом.
Но я знал, что должен справиться. Изумруд Виктора я зажал в тисках, включил машинку, получив отмашку от Аси, и приступил к работе.
Первые грани легли легко. Я снимал материал, сверяясь с оригиналом: восемь сверху, шесть снизу, косой скос на площадке. Изумруд был действительно прекрасен, по чистоте превосходя даже Грань из перстня, и отлично слушался инструмента. За три дня тренировки на бериллах я набил руку, вспомнив старые времена, и теперь работал почти на ощупь.