Юрий Розин – Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (страница 14)
— А я прошу прощения, вы?
— Я? — он очень натурально сыграл возмущение. — Семен Семенович, отец Вячеслава и хозяин дома. А кто спрашивает? Назовитесь!
Я отступил на полшага, наткнулся спиной на кресло у двери и позволил голосу сорваться:
— Вон! Все вон отсюда, быстро!
Я вытолкал Вячеслава в коридор, Сема шагнул следом, и я прикрыл дверь, не прощаясь.
Вячеслав трясся у стены.
— Вы… вы видели? Скажите, что видели! Это же он. Это отец! Живой!
— Видел, — шепнул я. — Тихо. Это не ваш отец. Где у вас чердак?
— При чем тут… — Он осекся под моим взглядом и показал дрожащим пальцем в дальний конец коридора. — Там. Люк за карнизом, нужно потянуть за шнур.
Шнур висел за складкой гардины, неприметный, в цвет стены. Потянув, я откинул из потолка лесенку. Наверху, под самой крышей, пахло пылью и холодом. Сема подсадил Вячеслава, забрался сам и пригнулся под стропилами.
Прибор стоял над кабинетом, чуть поднятый над полом и прикрученный к балке струбцинами: ящик мореного дерева с латунными горловинами линз, глядящими вниз. От ящика ощутимо тянуло рабочей маной.
Я повел над крышкой ладонью с перстнем: в родное плетение контуров был врезан посторонний блок. Швы этой врезки царапали восприятие, как заусенцы на полировке. Кустарная работа, хотя и довольно умелая.
— Что это? — прошептал Вячеслав.
— Переговорный иллюзион. — Я присел рядом с прибором. — Редкая вещь, штучная. Работает парой: второй такой же стоит сейчас где-то в городе, и перед ним сидит живой человек. Прибор передает его сюда, в ваш кабинет, а по дороге одевает в чужую внешность. В вашем случае в отцовскую.
Вячеслав слушал, приоткрыв рот. Осознание доходило до него медленно, зато целиком: бледность сошла, а пальцы сжались в кулаки.
— То есть… это розыгрыш? Да я его… да я…
— Тише. — Я придержал его за локоть. — Вдруг услышит. Сейчас мы узнаем, кто это у нас такой веселый.
Чехол, похожий на портсигар, я с некоторых пор возил на выезды в нагрудном кармане. Внутри, на бархатной подкладке, спал мотылек. На моей ладони он ожил, развернул крылья, и жемчужина между ними налилась розовым.
— Красивый, как всегда, — вздохнул Сема.
— И работящий. — Я поднес мотылька к прибору. — Связь живая, след жирный. Возьмет.
Мотылек снялся с ладони, очертил над ящиком круг и вылетел в слуховое окно. Я проводил его взглядом до соседней крыши.
— Так, Вячеслав. Теперь ваша часть работы. Мы уходим, а вы остаетесь. Спуститесь на первый этаж и гремите: посудой, дверями, чем хотите. Наверх не поднимайтесь. Можете ругать нас в голос: сбежали, мол, помощнички, бросили одного. Чем громче и обиднее, тем лучше.
— Зачем это?
— Затем, чтобы человек на том конце сидел на месте и продолжал играть свой спектакль, ожидая, что вы можете вернуться в кабинет.
— А если он… — Вячеслав покосился на люк. — Если он спустится?
— Не спустится. Ему из кабинета ходу нет. — Я показал на струбцины. — Гремите смело. Оборвет связь, и искать его придется куда дольше.
— А вы куда?
— А мы, — я отряхнул колени, — нанесем ответный визит вашему батюшке.
Мотылек ждал нас за воротами, вычерчивая круги под фонарем. Стоило нам выйти, он снялся с места и потянул вдоль улицы, невысоко, вровень с карнизами. На перекрестках он придерживался, присаживался на водосток и ждал, пока мы нагоним.
След вел обратно к городу, но не к центру, а вбок, в сторону товарной станции. Фонари здесь стояли реже, улицы сузились, и шаги Семы отдавались в тишине на весь квартал. Через полчаса хода мотылек свернул в последний раз и завис у подъезда старого жилого дома в четыре этажа: штукатурка в потеках, водосток перекошен, в окнах ни огня.
Дверь подъезда была двустворчатая и заперта изнутри. Я тронул ее ладонью, потом дернул, оценивая: два шпингалета, верхний и нижний, никакой магии. Но время шло к полуночи, и ждать случайного жильца можно было до утра.
Телекинез по сравнению с первым рангом стал сильнее в разы, к тому же перстень давал ему невероятную точность. Я прикрыл глаза, нащупал холодные язычки металла за досками и повел. Нижний шпингалет вышел из гнезда мягко, верхний уперся, поскрипел и сдался. Створка приоткрылась сама.
— А это ничего, что мы так? — вполголоса спросил Сема.
— Это нехорошо, — честно сказал я. — Но человек в этом доме явно поступает куда хуже.
Вторая жизнь вообще активно обогащала меня навыками, которыми первая похвастаться не могла.
Лестница была темная и пахла кошками. Мотылек вел вверх, пролет за пролетом, до самого последнего этажа, и уселся на косяк крайней двери под скошенным потолком: дальше начиналась крыша.
Из-под двери пробивалась полоска света и слышался голос, уверенный и неспешный, только не мужской, а женский.
Я присел к замку.
Замок оказался под стать шпингалетам: простая личинка, ни контура, ни сюрприза. Работать пришлось вслепую, по одному ощущению металла сквозь ману, и с непривычки взмокла спина. Но пара минут, три осторожных поворота язычка, и дверь отошла без звука. Петли, по счастью, здесь смазывать не ленились.
Квартирка за ней была крошечная, в одно помещение: кровать у стены, раковина в углу, за фанерной перегородкой угадывался туалет. В другом углу стоял стол, а на столе размещался он: второй иллюзион, ящик мореного дерева, близнец чердачного, только линзы его глядели не в пол, а на сидящую перед ним девушку.
Девушка сидела к нам спиной, худенькая, в домашней кофте. Голову ее закрывал колпак из латуни и кожи, спускавшийся на глаза, от затылка к ящику тянулся гибкий рукав. Говорила она в полный голос, солидно и неспешно, и от этой солидности в исполнении тонких девичьих плеч меня брал смех.
— … а помощничков своих гони в шею, слышишь? — вещала она размеренным начальственным баском. — Хороши помощнички: чуть что, так бегом с лестницы, только пятки сверкали. И запомни, Слава: дело отцовское разбазаривать не смей. Я ведь все вижу, все…
Вот, значит, как. Кабинета она не видела, но отыгрывала чтение бумаг и в целом роль вела, надо признать, отменно. Я пересек комнату в три тихих шага и аккуратно хлопнул ее по плечу.
Она взвилась со стула так, что колпак слетел сам, и завизжала, прижавшись спиной к стене. Где-то за полгорода отсюда, в кабинете за зеленой лампой, солидный седой хозяин дома сейчас должен был точно так же взвиться со своего места и завизжать на весь дом тонким голоском. Я очень надеялся, что Вячеслав это видел, хотя и понимал, что скорее всего это не так.
— Тише, тише. — Я поднял открытые ладони. — Мы не грабители и не стража. Меня зовут Петр Воронов, я артефактор с Тихого канала. А это Сема, мой помощник. Мы пришли от Вячеслава. От человека, для которого вы уже несколько часов играете роль покойного отца. Ничего не хотите сказать нам? Покаяться?
Она смотрела на нас, вжавшись в стену, и грудь ее ходила часто, как после бега. Потом взгляд ее метнулся к двери, оценил Сему, заполнявшего собой весь проем, и погас.
— Вы… вы — Воронов?
— Собственной персоной.
— Он говорил, что вы придете.
— Кто?
— Виктор Морозов.
Глава 7
Она вытянула из-за отворота рукава записку, сложенную вчетверо, и протянула мне, держа за самый уголок. Бумага была дорогая, плотная. Почерк ровный, без единой помарки, и я узнал его прежде, чем дочитал первую строку.
Я прочитал до конца. Вернулся к началу и прочитал еще раз, медленнее.
Потом сложил листок по старым сгибам и убрал во внутренний карман.
— Ступайте домой, — сказал я девушке. — Вас никто не тронет. Вячеславу я скажу, что квартира была пуста, когда мы сюда пришли.
Кабинет князя Грозова оказался настоящим рабочим местом, а не приемной залой: стол темного дуба под синим сукном да шкафы с папками до потолка. У окна стоял отдельный столик с картой губернии, утыканной флажками.
Хозяин кабинета сидел напротив меня, и я, шедший сюда увидеть вельможу, увидел спортсмена: крупного, широкого в плечах. Аккуратная борода, спокойные светлые глаза. Он сидел прямо и легко, без всякого усилия держать спину. Выдавала его только тяжелая печатка, снятая с пальца: он вертел ее в руке, и камень постукивал о сукно.
— Я задам этот вопрос один раз, господин Воронов. — Голос был ровный. — Откуда вам известно об этом моем деле?
— Я не могу ответить, ваша светлость.
— Плохое начало.
— Знаю. И все же не могу. Если я назову имя, человек, от которого я получил сведения, окажется под ударом. Речь возможно пойдет о его жизни, не о неудобствах. Так что я пришел не торговать этим именем. Я пришел сделать вам предложение.
— Правда? — печатка легла на сукно и застыла. — Излагайте.