Юрий Розин – Демон Жадности. Книги 6 (страница 9)

Ее главной, стратегической целью с самого начала были не здания и не рабы. Это были мы. Заложники. Она ведь не просто держала нас для шантажа и вымогательства. Она целенаправленно переделывала нас.

Создавала из нас фанатичных, преданных адептов, готовых умереть за ее идею, а еще лучше — жить и нести ее дальше, в самое сердце имперского общества.

Эти промытые, переформатированные мозги, сидящие сейчас в зале, были ее настоящей добычей. Живым, идеологическим оружием, которое она намеревалась выпустить обратно в их же семьи, в их салоны, в их политические круги.

А значит, ее следующее требование, каким бы оно ни было, не будет чрезмерным или самоубийственным. Ей нужен был управляемый, тлеющий конфликт, а не тотальная война на уничтожение.

Так и получилось.

Эхо недавних казней все еще висело в спертом воздухе, смешиваясь с едким запахом гари, известковой пыли и свежей крови. Инола, стоя на том же месте у входа в свой покой, смотрела на нас, и в ее бледном, истощенном лице читалась не печаль или сожаление, а холодное, почти апатичное принятие жестокой необходимости.

— Их смерть была напрасной жертвой гордыни, — произнесла она, и ее голос, на удивление лишенный привычного гипнотического напора, зазвучал просто устало и глухо. — Они могли бы обрести истину и очищение, но предпочли путь обмана и лицемерия. У меня не оставалось иного выбора. Насилие — это тяжкий грех, но порой это единственный язык, который доходит до сознания, погрязшего в трясине скверны.

Она сделала короткую, тягучую паузу, давая этим страшным словам просочиться в сознание ошеломленных заложников.

— И чтобы положить конец дальнейшему, ненужному кровопролитию, я выдвигаю следующее и, подчеркиваю, последнее требование. Я требую личных, прямых переговоров. Не с военачальниками, не с придворными чиновниками. Я буду говорить только с кем-то из непосредственных представителей императорской фамилии Роделиона. С принцем, принцессой… с кем-то, чье слово имеет абсолютный вес, не оспариваемый мелкими амбициями местных аристократов. На организацию такой встречи у вас есть также ровно трое суток.

С этими словами она резко развернулась и ушла обратно в свою комнату, оставив нас в нарастающих вечерних сумерках и в давящей тишине. Ее требование висело в воздухе — дерзкое, но при этом логичное и не ведущее к немедленному тотальному разрушению.

До глубокой ночи ничего не происходило. Белые тени стояли на своих постах у выходов, а я сидел, изображая глубокую сосредоточенность. Я ждал, ожидая каждую секунду, что вот-вот дверь откроется и начнется новый этап индивидуальной промывки мозгов.

Что Инола, восстановив часть сил, примется за оставшихся необработанных заложников. Но вызовов так и не последовало.

Когда наступили ночные часы, а в зале так и не появилось ни одного белого капюшона с целью кого-то увести, я наконец понял, что момент для следующего шага настал.

Тишина и бездействие с их стороны были для меня сейчас опаснее любой проповеди. Мой самодельный авторитет нуждался в постоянной подпитке, иначе он мог начать испаряться.

Я медленно, с видом человека, несущего великое откровение, снова поднялся на свой импровизированный алтарь из груды обломков.

— Братья! Сестры! — мой голос намеренно сорвался на напряженный, полный ложного благоговения шепот. — Эта тишина — не отдых, а еще одно, самое строгое испытание! Небеса проверяют, способны ли мы самостоятельно гореть их священным огнем, без подпитки извне!

К мне снова потянулись, жадно ловя каждое мое слово, как манну небесную. Их глаза, пустые и безусловно преданные, были идеальной, податливой аудиторией для моего нарастающего безумия.

— Мы отреклись от своих богатств! От городов! От ремесел! — я воздел руки к потемневшему потолку, изображая религиозный экстаз. — Но достаточно ли этого, спрашиваю я вас? Подумайте! Наше собственное тело… эта бренная, греховная оболочка… оно все еще тянется к низменным удовольствиям! К теплу! К насыщению! К самому существованию!

Я видел, как они замирают, их воспаленное сознание с трудом пыталось ухватить суть моей новой, еще более радикальной идеи.

— Еда… — прошептал я с подобающим ужасом и отвращением. — Эта простая, серая каша… разве она не доставляет нам минутную, физическую радость сытости? Разве не грешно ощущать это тепло в желудке, когда другие, быть может, в этот самый миг голодают? Разве сама потребность в пище — не последняя и самая крепкая цепь, приковывающая нас к миру плоти и материи? Не есть ли высшая, конечная форма очищения — добровольно отказаться от самой жизни, чтобы наш дух, наконец, обрел абсолютную свободу и воспарил в Высшую Сферу, не отягощенный уже ничем?

Теперь я нес не просто алогичный бред, а абсолютную, самоубийственную чушь, но они слушали, раскрыв рты, их мозги, полностью лишенные критического фильтра, с готовностью воспринимали это как следующее, закономерное откровение. На их бледных лицах я видел, как борются легкое недоумение и привычка слепого, мгновенного принятия любой исходящей от «пророка» идеи.

Именно в этот момент, продолжая вещать с видом одержимого, я бросил быстрый, оценивающий взгляд по периметру зала, проверяя расположение стражей. Белых роб нигде внутри не было видно.

После первого дня, когда сторожить обращенных стало не нужно, они начали сторожить нас снаружи зала, охраняя внешний периметр, но не следя за каждым нашим словом и движением внутри самого зала. Пространство вокруг меня, заполненное фанатиками, принадлежало им. А значит, в какой-то степени, и мне.

Резкий, холодный выброс адреналина ударил мне в голову. Время импровизированного сумасшествия подходило к концу. Пришла пора для второго, решающего акта.

Того самого плана, который зрел в моей голове с тех самых пор, как я до конца понял истинную, стратегическую цель всего этого предприятия Инолы.

Я не дал паузе затянуться, плавно переведя поток своего безумия в новое русло. Экстаз на моем лице сменился выражением глубокой, почти болезненной озабоченности. Голос сорвался с восторженных высот до доверительного, скорбного шепота, заставляя ближайших слушателей инстинктивно наклониться ко мне.

— Но как мы можем стремиться к высшим сферам, — продолжил я уже тихо, по-заговорщицки, — если даже те, кто ведет нас, не до конца чисты? Если тень греха падает на самих проповедников?

По залу прошел настороженный гул. Некоторые из фанатиков нахмурились, их пальцы непроизвольно сжали грубую ткань роб. Я затронул святое, и это вызвало растерянность.

— О чем ты, брат? — также шепотом спросил седовласый полковник, его лицо, покрытое сетью морщин, исказилось в гримасе непонимания. — Сестра Инола — воплощение чистоты! Каждая нить ее одеяния освящена служением!

— Я не сомневаюсь в ее вере, брат! — поспешил я ответить, воздев руки в умиротворяющем жесте, ладони раскрыты, демонстрируя отсутствие угрозы. — Я лишь… я лишь мучаюсь вопросом, который гложет меня изнутри, как червь. Взгляните на ее робу. — Я указал пальцем в ту сторону, где она скрылась после проповеди. — Она бела и безупречна, словно только что сошла с ткацкого станка. А наша? — Я оттянул грубый, засаленный подол своей робы. — Она груба и необработанна. Если мы все стремимся к одному, почему одеяния наши столь разны? Разве чистота духа должна проявляться в чистоте ткани? Или же это… уступка тщеславию? Неужели их души уже достигли такого уровня, что могут позволить себе роскошь белоснежных одежд, пока мы искренне следуем доктрине в этих истинно Чистых одеждах?

— Это… это функциональность! — попытался возразить тот самый молодой граф с бледным лицом, что первым принял мое учение о тотальном отказе. — Их робы сшиты иначе! Позволяют лучше двигаться в бою! Они должны быть готовы защищать веру!

— А разве наша вера должна полагаться на удобство в бою? — парировал я с искренним, почти детским удивлением. — Разве истинный воин Веры не должен быть силен духом, а не покроем своей одежды? Или, быть может, они считают себя… выше нас? Достойными лучшего, даже на пути к абсолютному самоотречению? Разве дух должен заботиться о том, насколько удобно телу рубить врага?

Я видел, как по их лицам ползет тень сомнения. Это была опасная игра, но я был их «пророком». Я не спал, сидел на голом холодном полу, отдавал другим свою порцию, притворяясь, что нахожу в этом высшее блаженство. Мой авторитет аскета был непоколебим.

— А пища их… — продолжил я, еще более понизив голос, словно делясь страшной, запретной тайной. Я даже оглянулся, будто опасаясь подслушивания. — Разве вы не чуете? Когда ночной ветер доносит из глубины особняка, из тех дверей, куда они уходят… запахи. Не нашей благословенной каши, нет. Там пахнет мясом, поджаренным на огне. Специями. Теми самыми яствами, что стояли на столах во время греховного пиршества! Они питаются ими! Пока мы очищаемся простой пищей, они предаются гедонизму, который сами же и осудили! Они вкушают плод, который нам называют ядовитым!

— Они… они поддерживают силы! — попыталась вступить виконтесса седыми волосами, собранными в тугой узел, но в ее голосе уже не было прежней железной уверенности, лишь тревога. — Им нужна энергия для…

— Силы для чего? — перебил я мягко, но неумолимо. — Чтобы вести нас? Но разве лидер, истинный лидер, не должен разделять все тяготы своей паствы? Разве он не должен быть первым в аскезе, а не последним? Если наша каша достаточно хороша для очищения наших душ, почему ее недостаточно для их сил?