Юрий Розин – Демон Жадности. Книги 6 (страница 10)

И тогда я нанес самый тонкий, самый коварный удар. Я сделал паузу, давая этой мысли проникнуть в их сознание, и перевел дух, словно собираясь с силами для главного признания.

— И самое страшное… я боялся сказать, но моя преданность чистоте не позволяет мне молчать. Вы видели? Видели уши сестры Инолы?

Они переглянулись, не понимая. Некоторые беспомощно покачали головами.

— В ее мочках… — я снова замолчал, давая им мысленно представить это, мои глаза широко раскрылись, изображая ужас перед открытием. — Деревянные штыри. Крошечные, простые… но это серьги. Украшение. Пусть и самое простое, но это — украшение! Доктрина, которую она нам читала, гласит: «Отрекись от всего, что льстит взору, ибо взор — враг души». Но разве ее взор не льстит себе, видя в отражении эти… эти знаки отличия? Пусть и деревянные, но это — роскошь! Роскошь быть отличной от нас, простых грешников! Она носит в ушах символ своего превосходства!

Глава 6

Тишина в зале стала гнетущей, физически ощутимой. Воздух словно загустел. Я бросал вызов не их вере, а ее земному воплощению. И я делал это не как враг, а как самый ревностный ее последователь, мучающийся несоответствием идеала и реальности.

Их промытые мозги не могли просто отбросить мои слова — они должны были их переварить. А для этого им пришлось бы включить хоть какую-то тень критического мышления. Вот только это было невозможно. Критическое мышление было убито в них самой Инолой.

Они смотрели на тяжелую дубовую дверь, за которой скрылась их богиня, и в их взглядах, прежде полных лишь слепого обожания, впервые появилась неуверенность и смутная, еще не осознанная обида.

— Братья, сестры, — продолжил я, и мой голос был наполнен спокойной, почти отеческой заботой. — Завтра тех из нас, кто еще не прощел крещение, снова позовут на беседу с сестрой Инолой. Это благо. Это возможность укрепить нашу веру, закалить ее, как сталь в горне. Но помните: в самых сокровенных глубинах своего духа, в тишине своих мыслей… будьте бдительны.

Они смотрели на меня, и в их глазах читалась путаница. Идея бдительности явно шла вразрез с вбитым в головы слепым доверием.

— Бдительны? К чему, брат?

— Не к доктрине Чистоты, но к тем, кто, как и мы, может неосознанно свернуть с истинного пути, — мягко, но настойчиво ответил я. — Если сестра Инола и воины Церкви — истинные праведники, если их помыслы чисты, как горный источник, и их учение непогрешимо, то со временем это станет для всех очевидно само собой. И тогда любые подозрения растают, как утренний туман под лучами солнца. Но… — я сделал драматическую паузу, давая этому «но» повиснуть в настороженной тишине, — если в их сердцах затаилась хоть тень лицемерия, если они, проповедуя нам тотальное отречение, сами не до конца следуют ему, то наша слепая вера в них, как в непогрешимых проводников, станет для нас же смертельной ловушкой. Мы можем служить не Истинной Вере, а их личной гордыне, прикрытой белой робой.

Я видел, как они переваривают мои слова. Это была тончайшая диверсия. Я не призывал их к открытому бунту — нет, это было бы самоубийством. Я призывал их к высшей, как я это преподнес, форме праведности — к сомнению в грешнике, даже если он облачен в одежды святого.

— Поэтому, — продолжил я, понизив голос до конфиденциального, заговорщицкого шепота, чтобы белые тени у стен не услышали, — когда вы будете там, перед ней, повторяйте все, что от вас требуют. Громко и четко. Вслух. Но мысленно, в самой глубине, где живет ваша истинная, ничем не замутненная преданность чистоте, твердите иное. Не «я верю сестре Иноле». А «я не доверяю сестре Иноле полностью, пока не увидел ее истинного аскетизма». Не «ее путь безупречен». А «я сомневаюсь в ее безупречности, пока вижу разницу в наших одеждах и пище». Сделайте это не в качестве бунта, а в качестве меры предосторожности. Как очистительный ритуал для собственной души, чтобы она не прилепилась к ложному кумиру.

Реакция была неоднозначной, как я и ожидал. Некоторые, самые ярые фанатики, те, чьи мозги были вычищены до блеска, смотрели на меня с непониманием и легким осуждением. Но многие другие задумались.

Они кивали, их взгляды, прежде мутные, становились острее, осмысленнее. Идея защитить свою веру от возможного осквернения со стороны самого проповедника оказалась для них странно притягательной.

С утра и правда начали вызывать на очередные сессии разговоров с Инолой. Однако когда очередной человек вернулся спустя четверть часа, его лицо было не таким, как у тех, кого уводили до этого.

Не было того сияющего, почти безумного фанатизма, который стирал личность. В его глазах горел все тот же огонь преданности доктрине, но теперь в нем появилась холодная, оценивающая искра.

Он не бросился тут же к остальным, чтобы восхвалять Инолу и ее мудрость. Он молча, с каменным лицом, вернулся на свое место, его взгляд скользнул по белым робам охранников у стен, и в нем читалась уже не слепая преданность, а тяжелая, настороженная дума.

Следующие, кто последовал моему совету, возвращались с похожим выражением. Они оставались фанатиками Церкви Чистоты, готовыми, как мне казалось, умереть за саму идею аскезы и отказа от мирских благ. Но их вера в Инолу лично, как в непогрешимого мессию, была надломлена.

Они украдкой поглядывали на безупречные, свежие робы стражей, и их губы подергивались в легкой судороге неодобрения.

А потом ко мне подошел молодой виконт, задававший мне за последние дни больше всего вопросов и больше друших восхищавшийся моими проповедями. Он подошел близко и, глядя на меня с новым, почтительным блеском в глазах, тихо, так, что слышно было только мне, произнес:

— Ты был прав, брат. Она спрашивала о доверии, о вере в ее руководство. Вслух я говорил то, что положено. А про себя… я повторял твои слова. Снова и снова. И теперь я вижу. Я вижу их яснее. Они… не совсем с нами. Они не такие чистые, как ты.

Ко мне потянулись еще несколько человек. Их шепот был полон не восторженного восхищения Инолой, а тихой, горячей благодарности ко мне. Я стал для них не просто пророком, возвещающим о далеких и прекрасных идеалах.

Солнце снова клонилось к закату, окрашивая разгромленный зал в багровые тона, и меня снова не тронули. Возможно, удача, возможно, Инола и остальные все еще видели во мне полезный элемент, который можно было пока не трогать и оставить напоследок.

К этому моменту еще треть заложников прошли через кабинет Инолы и большинство из них вернулись с тем холодным, подозрительным блеском в глазах, который я в них взрастил.

Но завтра она наверняка вызовет и меня. И когда это случится, никакая мысленная стена не выдержит прямого, сфокусированного напора ее воли и силы Эпоса.

У меня оставалась одна ночь. Один последний шанс перевернуть доску, пока я еще был игроком, а не фигурой.

Когда сумерки сгустились и белые тени заняли свои посты снаружи, я подошел к небольшой группе из заложников. Сегодня пророчествовать сразу для всех было слишком опасно.

— Братья и сестры! Сегодня, в тишине медитации, мне было даровано откровение. Мне открылась истинная цель, что скрывается за требованиями сестры Инолы.

Я видел, как они замирают, их дыхание затаивается. Я был их пророком. Они ждали моих слов, вытянув шеи, как птенцы.

— Она требует встречи с императорской кровью Роделиона. Не для того, чтобы предъявить ультиматум. Не для того, чтобы диктовать волю Небес. Нет. Она хочет договора. Сделки.

— Но… это невозможно! Церковь не ведет переговоров с грешной властью! Она должна ее уничтожить!

— Именно так нас учили, — кивнул я, и в моем голосе зазвучала глубокая, искренняя скорбь. — Но то, чему учат, и то, что есть на самом деле, порой различается, как небо и земля. Ее цель — не уничтожение системы Роделиона. Ее цель — встроиться в нее. Получить легитимность, власть, привилегии. Она и ее ближайшие соратники хотят отколоться от истинной Церкви Чистоты и перейти под знамена Империи, сохранив свои ряды и свою избранность. Они готовы предать доктрину ради места под солнцем в мире, который сами же называют скверным.

Эффект был подобен взрыву. Сначала — шок, полное отрицание.

— Это ложь! Она ведет нас к свету! Она чиста!

— Разве ее роба не белее нашей? — мягко, но неумолимо спросил я. — Разве ее пища не слаще? Разве в ее ушах не красуются знаки отличия? Разве она не ищет диалога с теми, кого мы должны презирать? Соедините точки, братья! Картина складывается сама собой!

Я видел, как борются в их глазах слепая вера и зароненное мной сомнение. Их сознания, переформатированные внушением, были подобны мягкому воску, но теперь они были вынуждены думать, сопоставлять. А думающий фанатик — это уже не фанатик.

— Но… но она вела нас… к очищению… — пробормотал кто-то сбоку, уже без прежней уверенности, глядя на свои руки.

— Вела? Или использовала? — парировал я, мой голос стал жестче. — Мы для нее — разменная монета. Пыль, которую можно стряхнуть с ног, войдя в покои императорского дворца. Наша вера, наши жертвы — всего лишь инструмент в ее личной игре. Лестница, по которой она карабкается к власти, которую мы с вами должны были отвергнуть.

Они смотрели друг на друга, и в их взглядах читалось не просто сомнение, а растущая, яростная обида.