Юрий Розин – Демон Жадности. Книга 5 (страница 44)

Холодная тяжесть моего нового положения обрушилась на меня в тот самый момент, когда за спиной с мягким щелчком закрылась дверь в кабинет маркиза. Мы остались одни в просторном помещении, утопавшем в темном дереве и кожаных переплетах книг. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим старым пергаментом и дорогим полировочным воском.

Маркиз Шейларон, не предлагая сесть, прошел за свой массивный письменный стол, оперся о столешницу костяшками пальцев, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, впился в меня теперь уже с недовольством и презрением.

— Я знаю, — произнес он. — Знаю, кто ты. И знаю об этой… авантюре моего приемного сына. Мне это не нравится. Не нравится категорически.

Я почувствовал, как мышцы спины непроизвольно напряглись. Внутри все сжалось в ледяной ком. Инстинктом пирата я просчитал варианты: блефовать, отрицать, попытаться сыграть роль дальше?

Но взгляд этого человека не оставлял пространства для маневра. Он не спрашивал. Он констатировал.

Я медленно выдохнул, позволяя маске Гильома на мгновение сползти с моего истинного «я». Плечи расправились, осанка сменилась на более привычную, чуть более расслабленную.

Маркиз продолжил.

— Гильом одержим целью стать «высшим потенциалом» и я поддерживаю его в этом стремлении. Ради того, чтобы его признали национальным достоянием Империи, я готов терпеть. Даже нечто подобное.

Он оттолкнулся от стола и сделал несколько шагов в сторону, его взгляд скользнул по корешкам книг в большом платяном шкафу, будто ища в них ответа.

— Однако забудь о тех договоренностях, что были у вас с ним. Праздная жизнь в резиденции для тебя — недопустимая роскошь. Ты думал, что сможешь отсиживаться в моих покоях, пользуясь именем и положением моего сына?

Он повернулся ко мне, и теперь в его взгляде горел уже открытый, холодный огонь.

— За эту привилегию, за каждую кроху обеспечения, которую ты будешь получать от моего дома, ты заплатишь. Ты будешь работать. Твое участие потребуется мне — всестороннее и безоговорочное.

Внутри меня все закипело. Гневная, ядовитая волна поднялась от самого сердца. Эта самоуверенность, этот тон, не терпящий возражений… Он видел во мне инструмент. Пешку.

Мысленно я уже прикидывал, как быстрого и эффектного способа послать этого надменного аристократа куда подальше. Но трезвый, циничный расчет мгновенно остудил пыл.

Разорвать этот договор сейчас — значит сделать врагом одного из самых влиятельных людей во всей фракции Щита. Гильом будет скомпрометирован, мое собственное положение в Коалиции — под угрозой, а планы рассыпятся в прах.

Я подавил вспышку ярости, заставив лицо остаться почти бесстрастным. Любая демонстрация несогласия сейчас лишь ухудшит и без того хрупкое положение. Лучше сохранить видимость сотрудничества, оставив за собой право на саботаж или, на худой конец, на невыполнение самых идиотских приказов в будущем.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос вновь обрел ровность, хотя и лишенную почтительной интонации Гильома. — Что конкретно от меня потребуется?

Маркиз медленно, с достоинством прошелся вдоль массивного дубового стола, проводя кончиками пальцев по идеально полированной поверхности, как бы проверяя ее на отсутствие малейшей пылинки.

— Гильом, — начал он, — был вынужден вести жизнь затворника, почти отшельника в последние пару лет. Слишком много глаз, от императорского двора до наших ближайших соседей, жаждало узнать его истинную стадию, слишком многие влиятельные дома видели в нем угрозу, которую нужно было устранить, пока она не стала неконтролируемой. Он практически не появлялся на публике. Не открывал новые предприятия, не представлял наш дом на значимых собраниях. Эта роль публичного наследника… оказалась вакантной.

Он остановился прямо напротив меня.

— И эту вакансию с радостью и предвкушением заняли мои родные детки. Все одиннадцать. — Он произнес это слово с таким леденящим, безразличным презрением, что стало ясно — для него они были не детьми, а досадной помехой, неизбежным политическим багажом, обузой. — Тунеядцы. Бездельники, погрязшие в роскоши и интригах. Дармоеды, чья величайшая заслуга перед родом — удачно подобранная мать. У двух за спиной стоят графские рода, у одной — маркизский, почти равный мне по статусу. И все они обладают ровно одним талантом — тянуть из семей своих матерей ресурсы и нашептывать им, что благосклонность, которую я оказываю Гильому, вызвана не его выдающимися способностями, а моим скупердяйством и нежеланием делиться наследством. Они, как стая стервятников, кружат над этим домом, ожидая моей смерти или слабости, чтобы разорвать его на клочки и растащить по своим углам.

Уголок его тонкого рта дернулся в коротком, безрадостном подобии усмешки.

— Что, стоит признать, отчасти это является правдой. Я действительно не горю желанием делить накопленное веками могущество между толпой бездарностей лишь потому, что в молодости был чуть более любвеобилен, чем следовало бы. Но это далеко не вся правда. Главная причина в том, что Гильом — единственный, кто обладает подлинным потенциалом, умом и волей. Единственный, кто может не просто сохранить, но и приумножить наследие нашего дома. Теперь же, — он резко указал на меня прямым, костлявым пальцем, жестким и не допускающим возражений, как удар кинжала, — эту роль предстоит играть тебе, его двойнику. Ты станешь новым, ярким, публичным лицом моего дома. Ты будешь посещать все значимые светские мероприятия, рауты, приемы и политические собрания. Ты будешь выступать с речами от моего и его имени, произносить тосты и принимать почести.

Он сделал паузу.

— Ты будешь лично открывать новые рудники, отпускать в Небо новые, мощнейшие корабли с моих верфей, запускать ключевые производственные линии на заводах, закладывать первые церемониальные камни в фундаменты новых городов на моих Руинах, символизируя наше расширение и рост. Ты станешь публичным и неоспоримым доказательством того, что мое доверие и ресурсы, вложенные в Гильома, — не причуда старика, а стратегически выверенное вложение в будущее, которое уже начинает приносить плоды. Все, от императорского двора до последнего нищего на задворках, должны увидеть, что мой «любимчик» не прячется в тени, а активно, динамично и успешно строит наше общее будущее. Пусть эти бездари скрипят зубами от бессильной злости, глядя на это. Пусть их матери тратят последние ресурсы на мелкие интриги. Твоя работа — сделать так, чтобы все их усилия оказались тщетными, чтобы их шепот тонул в громе наших успехов. Ты понял меня?

— Хорошо, — сказал я просто. Все равно сопротивляться было бесполезно, а бежать — глупо. — Я сделаю как вы говорите.

Маркиз кивнул, словно и не ожидал иного ответа. Его удовлетворение было холодным и безличным, как одобрение мастера, чей инструмент наконец-то заработал как надо.

— Разумное решение. Тебя разместят в покоях Гильома. Обживайся.

Меня проводили через анфилады залов и коридоров в личные апартаменты «любимого сына маркиза». Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, и я остался один в немыслимом пространстве.

Глаза скользнули по гардеробным, забитым до отказа костюмами на все случаи жизни, от охотничьих камзолов до вышитых золотом парадных мундиров. Я прошел дальше, мимо трех (трех!) мраморных ванных комнат с позолотой и артефактами, создающими идеальную температуру воды, и остановился на пороге библиотеки.

Полки до потолка, уставленные книгами в кожаных переплетах, редкие свитки в футлярах из драгоценных пород дерева. Знания, власть, богатство — все было здесь.

Горькая, едкая зависть на мгновение сжала горло. Такая жизнь… такая жизнь могла бы быть раем. Но затем из глубин памяти поднялись призраки: навязчивые улыбки королевской семьи Амалис, их руки, постоянно пытающиеся поправить мои волосы, мой воротник, их голоса, шепчущие «Гильом, наш Гильом».

Промывка мозгов, облаченная в бархат и шепот. Меня передернуло от отвращения. Эти роскошные покои пахли для меня не дорогими духами, а пылью чужих воспоминаний и давлением долга.

Я швырнул свой походный мешок с парой сменных униформ Коалиции на кровать размером с небольшую лодку и резко развернулся. Мне нужно было на воздух. Прочь из этих золоченых стен.

Парк у резиденции был столь же безупречным и бездушным, как и все здесь. Идеально покошенные газоны, идеальные аллеи, кусты, выстриженные в форме геометрических фигур. Я засунул руки в карманы и зашагал прочь от дома, пытаясь сбить с себя липкое чувство клаустрофобии.

И тогда, в момент максимального отсутствия уюта и комфорта внутри себя и снаружи, я увидел ее.

Вдалеке, на другой аллее, промелькнула фигура в белом. Девушка. Блондинка. Простое платье без каких-либо украшений облегало ее стройный стан, и в этой самой простоте была такая совершенная гармония, что у меня перехватило дыхание.

Я почти не разглядел ее лица, лишь силуэт, походку, светлые волосы, развевающиеся на ветру. Но этого хватило. Это была не просто красивая женщина — это было видение, вспышка чистой, незамутненной красоты в этом вылизанном до стерильности мире.

Я почти побежал, сворачивая за изгибы дорожек, стараясь сократить расстояние. Мне нужно было просто увидеть ее поближе. Услышать ее голос. Просто… убедиться, что она настоящая.