Юрий Рост – Третьим будешь. Разговоры в Конюшне (страница 5)
Потому что все искусство мира тебе должно быть открыто, и любой народ тобой должен быть любим, иначе кто ты? Никто. Ко мне всегда очень хорошо относились так называемые простые люди. И у меня есть герой. Он иногда назван по имени. Это из таких не всегда трезвых, всегда довольно плохо одетых…
Поверь на слово, он существует. Это не значит, что эти герои прочтут эти мои стихи когда-нибудь. Но они есть, они воспеты, я их люблю. А кто они? Это и есть мои соотечественники, которых множество, множество. И все они незнамениты.
И последние мои сочинения, там просто по имени… Надеюсь, что это все во славу этого человека, который в нижайшей должности, во славу его как бы. Но сам он навряд ли это прочтет, а там просто фамилия его названа. Ну, это новые стихи, в книжке их нет.
ЮР Ты не помнишь на память стихи?
БА Нет, я помню те, которые мне приходилось много раз вслух читать. Но я сейчас меньше выступаю, не стыжусь держать в руках книгу или рукопись, потому что я не хочу разучивать наизусть собственные сочинения. Это не мое дело.
ЮР В каких ты отношениях со своими стихами?
БА Я очень строго к себе отношусь. Это известно, это даже по черновикам моим видно, да и просто по многим-многим признаниям, которые в стихах же и есть. Сурово. Потом черновики. Правда, некоторые у меня легко так слагались. Вот, наверно, за хорошее поведение, за отдаленность от суеты любого рода. И за близость. Очень на меня действует деревенская речь. Я еще застала бабушек, которые чудом дожили до наших дней, претерпев все горести и все испытания. Уже благоденствия никто не испытывал. Ну, язык замечательный не только в северных местах, но и в вологодских.
ЮР В архангельских тоже, где я бывал.
БА Но и вблизи Тарусы я еще видела таких людей. Да и в Подмосковье я застала. Еще говорили замечательным русским языком. Бабушки, которые никогда там букваря не читали. Но он для них – родная речь. И это мне очень много давало. Очень. Хотя я никогда не старалась им подражать или воспроизводить вологодский акцент или там сибирский.
ЮР Беллочка, я знаю, что сейчас усилиями, главным образом, конечно, не твоими, а Бориными, готовится издание трехтомника. Как сказал мне Борис, который волнуется и хлопочет… там три тома по шестьсот страниц10.
БА Кошмар. От меня это втайне происходит.
ЮР Ну, я выдаю эту тайну, потому что я думаю, не сегодня завтра ты узнаешь это.
БА Слишком много. Там стихи, проза, переводы. Много. Но меня не столько величина эта пугает, хотя я всегда вот с… моим дорогим издателем всех грузинских книг боролась, чтобы меньше было. Меньше, но лучше. Он меня не слушался и вставлял совершенно, как мне кажется, лишнее. То, что я больше не перепечатывала потом, но он говорил, что он составитель и не надо с ним спорить.
Меня не столько пугает этот объем, сколько то, что это, наверно, будет дорого стоить. А мои читатели – люди не очень состоятельные…
ЮР Воздадим все-таки должное тем, кто принимает участие в этом, я не сомневаюсь, замечательном издании, и полюбопытствуем: не странно ли тебе столкнуться с такой массой своих же стихотворений?
БА Но я уверена, что Борис и те, кто ему помогал, старались тоже выбрать. Может быть, они нашли много смешного, потому что там всякие мои экспромты, надписи на книгах, если это сохранилось у кого-то.
ЮР А современность, которая окружает, как ты воспринимаешь сейчас?
БА Тоже вечность в какой-то мере.
ЮР Временная вечность.
БА Я ее воспринимаю с болью за других людей, которым хуже, чем нам с тобой. Но сама я знаю: мое утешение только в том, что я много писала в последнее время. Некоторые очень это время корят. Просто не помнят, что было прежде. Я это очень помню, очень. Я очень хорошо помню страдания и мучения других людей, которые все время сопутствовали моей жизни. Ну это коснулось всех, и только равнодушные, только те, которые совсем ничего не помнят, и не знают, и не жалеют, могут вспоминать о каких-то днях, когда у них все было. Я такого не видела, я не видела.
Я еще вначале, в молодости моей, первый раз была в Сибири, потом еще раз была в Сибири. О, я видела, и не только бывшие лагеря, уцелевшие изгороди. Это я помню, помню. Скажем, в Новокузнецке, бывшем Сталинске, он очень похож на Сталинск, ему это подходит.
И вот там вблизи я видела знаменитое производство КМК – Кузнецкий металлургический комбинат. Я видела этих людей и видела, как они работают. И видела, как они живут. У них даже считалась относительно неплохая зарплата, у сталеваров. Но в магазинах бутылки продавали, а колбасы там никакой не было. Никто даже как-то и не грезил.
И также я еще видела в молодости – сейчас много пишут и говорят о гибели Байкала, не дай бог, чтобы это случилось, – но и тогда там были здравомыслящие, любящие свою землю, воду люди, которые всё это говорили. Только их никто не слушал, и продолжали вредить самому священному Байкалу и омулю, который там, как известно, прежде обитал обильно. Все это было.
И поэтому те, которые скучают по какому-то прошлому времени, непрестанно участвуют в каких-то митингах, чушь вредоносную болтают, есть такие – эти люди не любят своего народа. Вот которые много говорят о его благе, – нет. Я знаю: которые любят, те меньше говорят. И флагами не размахивают, которые мне всегда напоминают только беду, всенародную трагедию. И эти люди преступны. Другое дело, когда люди просят своей зарплаты или своей работы.
ЮР Беллочка, ты подарила нам день, но мы мало читали твоих стихов. А очень хочется. Я настаиваю на том, чтобы ты прочла. Надела очки и прочла.
БА Очки мне затем, что, видишь, я Галактиона без очков читаю, а свое нет – я же не из тех, кто на ночь читает свою книгу. Ну, просто я тут заложила кое-что в книге, мы с тобой говорили о том, что у меня есть такой герой, да?
ЮР Да, да.
БА А вот это стихотворение, которое называется «Гусиный паркер». Тут как бы два героя, слившиеся в один силуэт. То есть я как бы иду, и как будто еще кто-то другой идет. А называется «Гусиный паркер», была у меня такая авторучка, я очень любила ею писать. Она была «Паркер», а «гусиная» – уж я ее так звала.
И тут видно, что я могу себя принять за какого-то человека, который может быть мне ближе, чем я. Кто-то, кто мыкается на белом свете. Живет тяжелее и хуже, чем я.
ГУСИНЫЙ ПАРКЕР