Юрий Романов – Древние. Том I. Семейные узы. Часть I (страница 5)

— Тебе… тебе меня не остановить. — От страха, мальчик стал заикаться. Его губы дрожали. Он невольно отступал, когда замечал на себе тягостный взгляд сурового родителя.

— Я сказал… — голос отца становился всё громче, вскоре переходя на крик, что, казалось, вот-вот перебьет младенца. — Ты остаешься здесь! Не хватало ещё и тебя потерять!

Бавен был напуган. Его багровое лицо надулось, словно шар, готовый вот-вот сдуться и излить всё, что было внутри. Однако, чтобы не сыскать новых проблем и не раздражать лишний раз отца, в пустоте раздалось скупое “Хорошо”.

Мальчик до смерти боялся гнева Колвена, но несмотря на это, им двигало снедающее чувство мести и обида на последнего. Казалось, будто бы отец струсил, раз не хочет воевать. Не сказав ни слова, этой же ночью, Бавен бесшумно прокрался мимо спальни родителей, лишь изредка поглядывая на мирно спящего брата.

Ему хотелось забыться, выкинуть из головы все терзающие воспоминания, вырвать с корнем всё, что изъедало душу, заглушить крики брата, осушить слёзы его матери. Мама. И тотчас он бросился в рыдания, сам того не замечая, как несётся по деревенской улице, зажав рот рукой. Бавен едва видит, куда направляется, лишь слабые очертания местности, эти ветхие дома, что были здесь из покон веков и то расположение всех улочек, что Бавен знал с рождения, сейчас вспыхивали в глазах, которые нарочно покрывались слёзной оболочкой, только мальчик их вытер.

Почему он ничего не может делать? Почему Почему мама должна была погибнуть? Почему случилось то, что случилось? И где взять силы жить дальше? А есть ли после всего этого смысл? — Бавен бежал, не зная куда. Темнота поздней осени уже окутала всё вокруг и выпустила злые ветра; на небе кучковались тучи, стукаясь друг о друга и издавая недовольные звуки. Закапал дождь. Из раза в раз, ледяные капли, словно иглы, поражали руки, грудь и лицо разгорячённого Бавена.

Он внезапно остановился. Куда идти? Что делать?

Единственные теплые воспоминания, не омрачённые горечью утраты или ранящей скорбью, всплыли у мальчика в голове. Остановившись под чьим-то хлипким навесом, Бавен опустошёнными глазами взирал на всё усиливающийся ураган. На соседней улице, напротив него, меж двух дальних хижин, где жили знакомые его семьи, с грохотом упало столетнее дерево; мойщный тайфун сорвал с крыши домишки неподалёку первый слой кровли; под самим же навесом, где мальчик пережидал бурю, зашаталась единственная тоненькая, подтёсанная балка, что держала деревянную его крышу и Бавен поспешил убежать. Он бежал вперёд сквозь шквальный ветер, сквозь ранящие игры дождя, через увязжую в грязи дорогу в деревню наружу. Вне этого проклятого места, туда, где его ждут, где он всегда мог укрыться. К этим светлым глазам, ясному очертанию лица и тёплым рукам.

— Эва — сорвалось с губ. И юноша вновь промчал через лес, невзирая на гневные небеса которые, казалось, так же как и он, скорбели по Корвеции.

Он уже был у ограды, когда завидел в широком окошке её башни тонкую фигуру. — Эва — вновь проговорил юноша, улыбнувшись ясной, очищающей улыбкой. Она резво помахала ему и поспешила открыть окно, а он покорно стоял у высокого забора, одуваемый колючим, порывистым ветром и нещадно обиваемый небесным ливнем, но счастливый. Возможно, впервые он почувствовал сейчас к Эве что-то большее, чем дружеская привязанность, больше, чем отдушина после истязающих рабочих дней юного батрака, и больше, чем глоток свежего воздуха в безнадёжной жизни человека, обречённого жить под гнётом волшебной руки.

Она проскользнула через небольшую защёлку — словно прошла окно насквозь, плавно избавилась от дождя, возведя, сиявшую, среди наступившего мрака, нежную белую руку. Она пробежала по небу, как белёсое облачко, рассеявшая густую, мрачную бурю вокруг них двоих. Эва стояла против него, сияющая, и её кожа; её девичьи глаза выражали то, что его душа хотела ей сказать, — обнять её, открыть свою душу, высвободить ей, этой хрупкой девочке всю свою боль, которая сейчас выдавала себя краснеющими щеками. И чтобы она поняла его, приняла и помогла освободиться от той терзающей, раздиравшей сердце боли, что нахлынула на него с приближением Эвы. Её мягкий, успокаивающий и ласковый голос напомнил ему голос матери. Он замер.

Бавен не мог больше держаться. С каждым приближением Эвы мальчика охватывало волнение, которое рвалось наружу. Сцена смерти его матушки, погибшей в муках; ненавистный Рокхид, из-за которого она погибла; отец, что совершенно его не понимал и жил, казалось, одной работой и то, что ему, тринадцатилетнему юноше, потерявшему всех, кого он любил и не видевшему будущего, скорее всего, уже не жить, — теперь это было бессмысленно. Зачем? Зачем жить дальше? Самого близкого человека больше нет и не будет; судьба сыновей батраков предрешена ещё до его рождения, — Бавен либо будет казнён за попытку бежать, либо будет до самой старости пахать на каменоломнях, чтобы в конце жизни его скинули в человеческую яму или того хуже — отвезли в Лес Тишины, где его разорвут на куски тамошние чудовища; да и что скажет Эва на то, что тот, кому она безгранично доверяла и вверила бы безмолвно свою жизнь, состоит в Отряде Возмездия?

Внезапно, последняя мысль заняла всю его голову, вытеснив боль и ненависть. Теперь его начала терзать злоба к себе. Ему стало вдруг жутко противно от того, что он лгал ей всё это время. В те моменты, когда Эва бежала ему навстречу, раскрывая руки и распахивая сердце, он стряхивал с себя воспоминания о расправе над её собратьями и шёл к ней, как ни в чём не бывало. И сейчас, когда она в очередной раз доверчиво обращается к нему душой, он не смог броситься к Эве на встречу.

Показная улыбка, что коряво висела на его лице, стала ей более очевидна с приближением. Бавен был не в силах посмотреть в её ярко-голубые глаза. Помедлив с секунду, он круговым движением развернулся и стремглав помчался прочь. Эва стояла у высокого забора, омываемая хлёстким ливнем. Она перестала сдерживать дождь и ещё долго простояла, прежде чем её окликнули слуги.

Бавен мчался по знакомой ему дороге, — ноги сами несли его. Сам не заметив как, мальчик очутился около старого амбара. Вывески не было, следов предыбвания людей — тоже. Бавен не понимал, что делает и куда идёт, но завидев за отворённой дверью стог сена, тотчас бросился на него. Схватив охапку колючей массы, он прижал её к себе. Соломнки впивались в кожу, залазили под одежду и вездесущий ветер, уже до посинения измучивший босые ноги, подступал к телу.

Бавен был измучен. С последними словами о матери, которые мальчик шептал в бреду, он окончательно поддался сну. Мальчишка, сквозь полузакрытые веки видел, как дверь в амбар отворилась и невысокий, тонкий силуэт проредил собой серость дождливых туч. Мягким, плавным голосом отдались желанные слова, от которых мальчишка резво подскочил.

— Бавен, сынок! — Исхудалые руки Корвеции замёрзли от ветра и дождя, а тонкое платье, в котором она была в этот морозный день, развивалось под напором урагана. Не медля, Бавен помчался в распахнутые объятия матери. На пути к Корвеции он споткнулся, ударился о лежащую балку, но тотчас встал и, постоянно вытирая рваным рукавом непрекращающиеся слёзы, уже почти настиг матушку, чьи влажные глаза он так же сумел разглядеть, как внезапно на животе Корвеции возникло чёрное пятно, размером с монету. Оно стало так стремительно расширяться, что уже практически вплотную подбежавший Бавен резко отшатнулся. Чёрное пятно обернулось в одночасье зияющей дырой в животе Корвеции. Обугленная плоть внутри всё расширяющегося круга, словно в окне, показывала бушующую стихию за дверью. Бавен невольно попятился назад, когда за силуэтом хрупкой женщины появился гигант. Сверкнувши золотистыми глазами, волшебник схватил Корвецию за голову. — Сынок. Сынок! — Завопила женщина. — Почему ты ничего не сделал? Почему?! — Волшебник тотчас выпустил пламя такой силы, что в течение нескольких мгновений от истощённого тела не осталось ни горсти пепла.

Бавен пробудился от собственного крика.

Перебарывая дрожь, помутневший разум и рвущийся наружу крик, юноша в приступе гнева сжал кулаки. — Я сделаю, мама.

Без единого шума юный повстанец проник в крохотную пристройку отцовского дома. Схватив деревянное копьё и сумку с разноцветными склянками, что он припрятал по наставлению командира отряда, мальчик накинул на себя плащ одного из братьев, который он всегда брал на задание. Выскользнув спустя несколько минут, он бежал настолько быстро, боясь опоздать, что на мгновение показалось, будто бы сама магия воздуха безудержно тянула ноги вперёд. Солнце ещё не пустило по небу первые лучи, — время есть.

В лицо дул ледяной ветер поздней осени, донося, однако, сладостный запах усеянного палианами2 поля и мир вокруг блистал своей первозданной красотой. Здешние леса открывались во всем своем девственном великолепии, и горе, пережитое накануне, казалось, вот-вот растворится в безмятежности чудных краёв. Ноги нещадно тащили молодого воина вперёд, но разум всеми силами желал остаться. Бавен старался как можно больше насладиться мгновением: сладким запахом цветов, разноцветными насекомыми, порхающими тут и там, многолетними дубами, что бурно шелестели, поддаваясь мягкому напору игривого ветра.