Юрий Романов – Древние. Том I. Семейные узы. Часть I (страница 32)

Реми и Шору остались на берегу. Дэстан, едва поняв, что происходит, бросился молить волшебника забрать его братьев, на что тот отвечал сухо: “Не положено”. Тогда мальчишка внезапно схватил Эвара за руку, и уж было прыгнул, но ловкий маг воды опутал братьев силками жидкой стихии и не отпускал до самого прибытия к последней точке на пути.

Волшебник водной стихии, едва судно коснулось противоположного берега, выбросил Эвара и Дэстана из лодки, расслабил тиски, что связывали братьев и тотчас исчез за горизонтом, растворившись в воссозданном им цунами.

Братья осмотрелись: глаза болели от раскалённого песка, безжизненного и молчаливого, а впереди колом стояла нескончаемая гряда мёртвых деревьев, обволакиваемая белёсой дымкой. Солнце, казалось, светило здесь очень слабо, а звуки бушующего океана искажались, напоминая назойливый гул с каждым шагом к мрачному лесу. Выбора не было: необходимо где-то спрятаться и найти пищу, которая осталась с Реми и Шору, на том берегу. Несколько раз братья пытались обойти мёртвую гряду, — бесполезно. Это лес никак не кончался и, а тем временем Солнце палило всё сильнее и мальчишкам не оставалось ничего иного, кроме как зайти в злосчастный лес.

Едва братья переступили мрачную черту, как выход назад тотчас затянулся, скрыв солнечный свет, блестящий песок и свежий воздух, поглотив мальчишек в пучину непроглядной тоски и уныния. Обоим внезапно поплохело. На ощупь двигались Эвар и Дэстан к месту, откуда пришли, однако вскоре запутались окончательно и наткнулись на небольшую хижину. Зайдя внутрь, оба отключились тотчас, как вошли.

Испачканная в чем-то чёрном и вязком, маленькая ручка коснулась широкого лба мальчишки. Еще не будучи в сознании, Дэстан едва поднял голову с сырой земли, где будто конфетти были разбросаны многочисленные мелкие веточки и камни. Каждое прикосновение отдавалось пульсирующей болью в голове. Одной рукой опираясь на сухой ствол, поваленный, по всей видимости, давно, поскольку прикосновение к нему едва не свалило рассыпавшееся бревно, — тот подался и спустя мгновение, обнажил свои пустые внутренности; второй рукой мальчишка придерживал поврежденное колено, — он едва стоял на ногах. Заплывшие глаза робко осмотрелись — вокруг непроглядная тьма. Почувствовав неприятный, илистый запах от окружавшей местности, Дэстан словно мгновенно пробудился и, вытерев грязный лоб второй рукой, пристально прищурился, стараясь хоть что-нибудь разглядеть.

Всюду всплывали яркие, фантомные волны, что не нарушают тишины, какие часто мы видим от удара в голову или при резком входе в темноту: они двигались хаотично, сменяя друг друга, перемещались вместе с курсором его зрачков.

Чумазое детское личико исказила печальная гримаса. Он был готов разрыдаться от той тоски, что так внезапно пронзила его сердце. Он обнял себя хрупкими, дрожащими руками и медленно опустился на то, что было под ногами, расчистив откуда-то взявшуюся крупную доску, — обломок хижины — и его охватила такая дикая тоска и печаль от той безысходности, что окутала его с ног до макушки. Зараза в буквальном смысле заползала мальчику в голову через рот и нос: он вдыхал кисловатую вонь, бравшуюся непонятно откуда; к горлу подступала тошнота. Он не смел вымолвить ни звука, — тьма сковала всё тело и, казалось, поведёт рукой — мальчишка покорно пойдёт по указу. Так, он сидел во тьме какое-то время.

Где-то высоко в небе прогремел мощный взрыв, после чего на лес посыпались осколки стекла и железо.

Что случилось? И где Эвар?

Делая свои первые, после пробуждения, робкие, но уже более уверенные шаги, Дэстан то и дело натыкался на разбросанные всюду деревянные коряги. Колено ныло, и эта тягучая боль отдавала по всему телу.

Вокруг по-прежнему не было видно ни зги. Ни единого источника света не было поблизости, ни единого звука и даже движение воздуха, казалось, замерло, будучи погребено под толщей мрачной, таинственной истории этого мистического места. Дэстан напряг зрение. Когда глаза привыкли, сквозь пелену толстых, густых и уныло тянущихся по небу облаков слабо забрезжил тусклый свет, — то оказалась Луна, сцапанная кем-то, замурованная меж водянистой, колючей тьмы неба; Луна, что не смела двинуться с места, уступить небосвод своему другу — Солнцу; Луна, одиноко плакавшая над всеми несчастными душами, застрявшими, как и она, здесь, в беспросветном мраке, созданном самой Госпожой Смертью, для неё и только для неё.

Мальчик, до того, старавшийся идти на ощупь, выставляя поочерёдно то одну, то другую руку вперёд, сейчас продвигался вперёд, каждый раз двигал вперёд не здоровую ногу, раздвигая ей мелкий сор, что был здесь всюду. Раз за разом он осторожно продвигался, словно желая узреть самый край пропасти, наткнуться хоть на что-нибудь, за что можно опереться и обозначить какие-то границы местности, где он находится. Холодная, шероховатая поверхность, которую коснулась маленькая рука, подсказала Дэстану, что тот внезапно нащупал кору, — то было дерево, настоящее и, казалось, живое дерево. В голове мальчишки сразу всплыли воспоминания о долгих прогулках в саду большой семьи, где он вырос с братьями. Где сейчас Реми и Шору? Живы ли они? А чем заслужили такую смерть Хеш и близнецы?

Внезапно ствол, на который мальчишка опёрся всем телом, жадно зажимая в своих объятиях, начал поддаваться напору маленького тела. Громкий скрежет оборвал безмолвную тишину, и протяжный, нестерпимый звук, звук тысяч бегущих скакунов захватил округу. С минуту после того, как под его напором повалилось сгнившее давным-давно дерево, Дэстан, всё ещё ошеломлённый режущим шумом, весь трясясь от боли и ужаса опустился на колени. Мелкий сор и деревяшки от поломанной хибарки въелись ему в кожу, изранив её до крови и мальчишка тотчас вскочил, завопив во всё горло и вновь горькие слёзы заструились на чумазом лице.

От неведения, подступающего со всех сторон холода, гнетущей тоски и пожирающей душу и волю беспомощности, мальчик, уже отбросив боль, лёг всем своим телом на затвердевшую от мороза землю. Правый бок, что коснулся леденеющей поверхности, тут же заныл, жалуясь хозяину на холод, на который тот уже не обращал внимания.

Тш-ш-ш-ш… — Врезался протяжный, скрипучий шум в уши мальчика. Сколько он пролежал среди обломков — неизвестно. Но этот звук, словно шедший от плуга, который тянут по камню с упорством быка, заставил Дэстана оцепенеть от ужаса. Со стороны его ног, где-то поодаль зашелестели кусты, сухие ветки которых, казалось, царапали уши одним своим производимым шумом. С ужасом мальчик осознал, что во тьме помимо него находится ещё кто-то, и этот кто-то или что-то столь большое, что цепляет собой сразу несколько объектов. Дэстан услышал биение собственного сердца; пульс отдавал толчками на кистях и в висках; глаза налились кровью и его хаотично метались из стороны в сторону, когда сам Дэстан не мог и пошевелиться, — страх сковал тело и душу мальчика. Тот продолжал лежать на одном боку: правая рука его касалась ладонью земли, а левая нога поддерживала правую. Он уже не чувствовал холода или боли, не атаковала голову и тоска, и желудок не посещал голод, — всё внимание было сосредоточено на существе, что нависло над обездвиженным телом. Дэстану казалось, что Оно, это безмолвное, устрашающее Нечто, это громадное, безликое создание тьмы, обитель ночных кошмаров и пожиратель душ, нависший над ним, смотрит своими, полными скорби и боли животными глазами, изнемогая от желания разорвать ту тёплую плоть, что бренно валяется у него под ногами.

Дэстан по-прежнему не шевелился. Он уже не обращал внимания на бешеный ритм своего сердца. Титаническим усилием воли мальчик повернул голову, чтобы узреть монструозную тварь хотя бы одним глазком.

Вороное стадо, эта гуща непроглядных чёрных туч, гонимых ещё более грозным злодеем — морозным, ноющим ветром, умчалась куда-то в даль, казалось, поскорее из этого жуткого места, обнажив ярко-жёлтый фонарь, господствовавший в небе. Его острые лучи тотчас охватили округу и по мере того, как Луна отвоёвывала на время утраченные владения, взор мальчика пал на грозную тень мистического существа, что пошатывалось, вздрагивало, издавало кряхтящие звуки, словно его что-то мучило. Всей картины он не увидел, мальчик смотрел снизу-вверх, где потоками разливался теперь свет, покрывая чудовище ещё большим туманом забвения.

Шорох от потревоженных веток растений распространился по всей округе, когда существо, внезапно, задвигалось. Его громадные ноги, эти шесть изогнутых, мохнатых лап, с охватом едва ли не в пятьдесят метров, сейчас продолжили тянуть на себе это худосочное, израненное туловище, с сочащейся из его отверстий бордово-чёрной жидкости, что появлялась всюду, где бы ни проходила безликая тварь.

Дэстан зажмурился. Спустя несколько мучительных мгновений, пока мальчик ждал, лёжа на морозной земле, когда чудовище на него наступит, когда оно раздавит его маленькое тело своей громадной лапищей, ему стало невыносимо больно внутри, так тоскливо, как не было ещё никогда, даже в тот момент, когда он только-только осознал себя одним, во мраке, овеваемый колючим холодом и гонимый ужасом. Сейчас Дэстаном овладело бессилие, что рождается от осознания неминуемой гибели, это безропотное принятие неминуемого, что рождается в глазах и сердце того, кто видит перед собой силуэт смерти. Мальчик перестал трястись. Он бессознательно вытянулся всем телом, растянувшись на спине; руки и ноги его были выпрямлены, как у солдата, он смотрел вверх, на медленно движущееся нечто с пустым, полным тщетности взглядом. Он смирился. Он был готов умереть. Умереть от удара того, кого не знал, кого никогда не видел, кого боялся и перед кем в страхе трепетал. Это было олицетворение того ужаса, что он испытал вначале, того дикого, первобытного страха, что охватывает тело и сознание в роковые моменты между жизнью и смертью.