Юрий Погуляй – Тёмные истории Северо-Запада (страница 32)
Потому что каждую встречу тот говорил ему:
- Фантазии надо держать в руках.
В его последний визит лошади молчали. Даня почти не слушал доктора, смотрел на фигурки и, наконец, осознавал его слова. Он научился держать воображение в руках, и фарфоровые статуэтки стали всего лишь фарфоровыми статуэтками. Это открытие испугало Даню. Потому что вдруг какие-то прекрасные мелочи его жизни тоже растворятся, если он будет слишком часто повторять заклинание врача. Вдруг исчезнет нечто очень важное?
Папа после первых визитов Дани в поликлинику - изменился. Он стал тихий, молчаливый, при встрече с сыном отводил глаза, а по вечерам пил под надзором мамы какие-то таблетки из нескольких баночек и вел себя так, будто кто-то вытеснил шумного весельчака прочь и поселил на его место кого-то другого: унылого и пустого.
Позже все вернулось к норме, и даже когда отец кричал на Даню — это было здорово. Потому что ругался настоящий папа, а не его тень. И вот теперь у него вновь, как тогда, дрожали руки, а Даниил не мог контролировать свое воображение.
Вот только что если это не фантазии? Что если все это взаправду?
Мама затащила Даню в палатку, уложила в спальник и крепко-крепко обняла. Он уткнулся носом в ложбинку маминого локтя и слушал, как возится с тентом папа. В сумрачном утреннем мире раздавался только его голос, и это успокаивало Даню сильнее всего. Лес молчал. Дышала Ладога.
Когда он уснул, то ему приснилась дача и телевизор в большой комнате, напротив которого сидела в очках бабушка и что-то вязала. Пахло жасмином и розами. Поэтому, когда Даня проснулся и обнаружил себя в палатке, между сопящей мамой и похрапывающим папой, то заплакал. Тихонько, чтобы снова не разбудить родителей.
Но следующий день прошел так, словно ничего ночью не случилось. Утром мама что-то сказала папе, и пока он слушал ее, стоя с растерянным видом и кивая, то несколько раз бросил на Даню виноватый взгляд. Так что во время путешествия они снова играли в пиратов. Даня много смеялся, а папа рассказывал хриплым голосом разные истории об Одноруком Джеке и Трехпалом, хвалился знакомством с Сильвером. Они проплывали мимо сползающих в озеро скал, покрытых мхом и кустарником. Несколько раз видели нерп, высовывающих любопытствующие мордашки из воды и провожающие их черными бусинками глаз. А потом папа показал местечко на небольшом каменном островке и они, вскипятив котелок на примусе, попили чаю с бутербродами из сухарей и копченой колбасы. Даня сидел между мамой и папой, чувствуя их тепло, улыбался волнами и совсем не вспоминал о случившемся.
Вечером они обогнули каменистый мыс, и по ту его сторону увидели вытянутую на сушу красно-синюю байдарку. Бледный, бородатый и цыганка стояли рядом с ней, почти вплотную к берегу, и молчали.
- Добрый вечер, - сказала мама. Папа сделал вид, что увлечен горизонтом, но один взгляд, тайком, на девушку с распущенными волосами все же бросил. А Даня оцепенел, глядя на этих ужасных людей.
- Здравствуйте, - певуче ответила цыганка. - Похоже, мы по одному маршруту идем. Вы куда отправляетесь?
- До Импилахти, - почему-то соврала мама.
Они пристально смотрели друг на друга, и черноглазая девушка вдруг понимающе улыбнулась.
- Темнеет, вставайте с нами, тут места на всех хватит. Вы откуда идете, если не секрет?
- Мы сегодня еще погребем, спасибо, - проигнорировала вопрос мама.
Цыганка прищурилась, склонила головку набок:
- Тогда доброй дороги.
Бледный и бородатый не промолвили ни слова, но Даня готов был поклясться, что глаза за черными очками наблюдали за ним.
Ночью мама опять ругалась с папой, а наутро отец объявил о завершении похода, и что теперь они направляются к ближайшей станции. Но, он проговорил это сквозь зубы, на Импилампи они все равно заночуют, потому что все путешествие затевалось ради него.
Про Судьбу он в этот раз ничего не сказал, и в сторону мамы не посмотрел.
Два дня они шли вдоль берегов Ладоги, но теперь шуток уже не было. Игры кончились. Отец хмурился, мама обижалась, а Даня считал минуты до конца похода. Мечтал о поезде домой. Лес, вода — они перестали быть хорошим местом. Они пропитались тьмой, и та была много страшнее глаз цыганки. Она поселилась в сердцах родителей.
Озеро, на которое так стремился отец, Дане не понравилось, и если бы папа не потащил его на берег, рыбачить, то он забился бы в палатку и пролежал бы до утра, уткнувшись носом в часы с фосфоресцирующей стрелкой. Там, на гладкой скале, плавно уходящей в озеро, они и сидели, когда Даня услышал шорох камушков, падающих в воду. Вдоль берега вела натоптанная тропка, петляя меж камней и деревьев, и по ней со стороны мыса шла цыганка. От обиды у Дани задрожали губы. Так нечестно. Ведь оставалась всего одна ночь! Их же не было три дня!
Она шла медленно, прогуливаясь, и смотрела то на озеро, то на двух рыбаков. На красных губах девушки играла загадочная улыбка.
- Пап, - сказал Даня.
- М? – отец обернулся, увидел гостью. – Эй, добрый вечер.
- Здравствуйте, вы простите меня, что я так поздно. Но без нужды я бы и не посмела беспокоить вас. У нас с друзьями вышла оказия.
Она лишь мазнула взглядом по лицу Дани, будто мальчик был одной из прибрежных сосенок, и тепло улыбнулась папе. Заправила локон за ухо.
- Ой, да бросьте вы раскланиваться. Чем могу помочь?
- Соль. Мы утопили пакет с солью, представьте себе. Вы не могли бы поделиться, если мы вас не стесним? Нам хотя бы спичечный коробок. У меня есть!
Она протянула отцу крошечную коробочку. Отец не посмотрел на нее, завороженно изучая лицо гостьи.
- Не поможете? – спросила девушка, и папа вздрогнул, избавившись от наваждения.
- Да, конечно, - он протянул руку, забрал коробок, и на миг пальцы его соприкоснулись с пальцами цыганки. Задержались, Даня готов был поклясться, что задержались. На миг больше чем требовалось.
А потом отец ушел наверх, в лагерь, и цыганка проводила его взглядом. Даня же сделал вид, что увлечен рыбалкой и пристально следит за поплавком, но красное гусиное перо как назло застыло в тягучей воде. Ветер совсем утих.
Она пришла не за солью. Не за солью. Только дурак может так думать. И ему ничего не показалось. Ни тогда в байдарке, ни той ночью, с голосами. Дело совсем не фантазиях!
- Кто вы? – спросил Даня. Он повернулся к цыганке.
Она не ответила.
- Не трогайте папу, пожалуйста, – вырвалось у Дани. – И маму. И меня.
Цыганка даже не посмотрела на него.
- Пожалуйста, - повторил он.
Уголок ее рта чуть дернулся, и из-под полуопущенных век на Даню выглянуло зло. Хищное, голодное, торжествующее. Оно все слышало. Все понимало. Фантазии кончились.
На тропке из лагеря появились встревоженная мама и смущенный отец. Папа торопливо спустился к берегу, чересчур внимательно выглядывая что-то на скале, подошел к цыганке:
- Вот, нашли, сколько смогли. Мы завтра уходим, так что берите, не переживайте.
Когда отец отдавал коробок со злосчастной солью, мама увидела, как девушка накрыла ладонь ее мужа своею, и супруг не попытался отстраниться, то ли ошеломленный напором, то ли...
- Спасибо вам. Вы не представляете, как нас выручили, спасибо! - горячо поблагодарила его цыганка.
Мама побледнела, затем побагровела, но смолчала. А девушка отстранилась от папы и, бросив в ее сторону победный взгляд, развернулась и медленно, словно зная, что папа не может оторвать от нее глаз, пошла назад к мысу.
Остаток вечера Даня сидел в палатке, обняв колени и положив на них подбородок. Он слушал, как мама плакала и обвиняла папу, а тот злился и постоянно повторял «истеричка, истеричка, какая же ты истеричка!». Опять поднялся ветер, и далекая Ладога задышала.
Цыганка слышала его просьбу. Если бы папа был прав, и Даня слишком много фантазирует — она бы удивилась. Засмеялась бы. Попыталась бы посюсюкать с ним, как сюсюкают все взрослые с испуганными детьми.
Но она ничего не сделала.
- Прекрати, Света, хватит! - говорил с той стороны палатки папа.
- Я старая, да? Старая? - отвечала ему мама. - Молоденькую хочешь? Так иди, вон. Иди к ней, чего уж!
- Да хватит уже!
Даня тихонько шмыгнул носом. Ему хотелось, чтобы родители перестали ссориться. Но горький опыт научил не вмешиваться в их разговоры. От обиды было трудно дышать. Ему никто не верит, а он слишком маленький, чтобы что-то сделать сам. Папа сильный, но цыганка имеет над ним власть. Даня никогда прежде не видел такого темного огня в глазах отца, когда пальцы гостьи коснулись его руки.
Он ничего не может сделать. Он всего лишь ребенок.
Губы задрожали, и слезы сами поползли по лицу. Даня стер соленые капли кулаком, лег на бок. Скорее бы утро. Что если они не будут спать? Что если не будут спать всю ночь? Тогда ничего не случится. В темноте не зародятся голоса, тени не обступят их палатку.
Идея захватила его, и он даже улыбнулся ее гениальности. Они будут сидеть у костра, и петь песни. Сейчас можно просто выползти к костру, молча подойти к родителям обнять их. Это должно помочь.
- Отстань от меня! Убери руки! - сказала мама. Даня застыл у выхода из палатки. Коснулся пальцами собачки молнии.
- Света! Приди в себя, от твоей ревности хочется волком выть! Ты ж на каждую встречную бросаешься!
- Это ты бросаешься! А мне... Да что с тобой говорить. Отстань.
Зазвенела миски, ложки. Мама встала, и ее шаги удалились, а потом со стороны озера послышалось звяканье посуды. Папа тяжело вздохнул, что-то буркнул себе под нос, и Даня потянул за собачку.