Юрий Петросян – Древний город на берегах Босфора (страница 30)

Бой был жестоким. Очевидец осады Константинополя, Нестор Искандер, автор «Повести о Царьграде, его основании и взятии турками», так описывал его: «От шума стрелявших пушек и пищалей, от колокольного звона и крика дравшихся людей, от... молний, вспыхивающих от оружия, от плача и рыдания городских жителей, жен и детей казалось, что небо и земля соединились и поколебались. Нельзя было слышать друг друга: вопли, плач и рыдание людей соединились с шумом битвы и колокольным звоном в единый звук, похожий на сильный гром. От множества огней и стрельбы из пушек и пищалей сгустившийся дым покрыл город и войска; люди не могли видеть друг друга; многие задохлись от порохового дыма».

Уже первый штурм показал, что город не собирается стать легкой добычей врага. Турки поняли, что, хотя число защитников Константинополя невелико, каждый из них намерен сражаться, не щадя жизни. Штурмовым отрядам пришлось отступить.

Мехмед был крайне раздражен неудачей. Однако его ожидало еще одно разочарование. Через два дня, 20 апреля, турки неожиданно для султана проиграли и морское сражение. Три генуэзские галеры — те самые, которые были направлены в Константинополь с оружием и продовольствием папой римским,— а также большое византийское судно, плывшее с грузом зерна и имевшее на борту «греческий огонь», вступили в бой с турецкой эскадрой. В неравном бою им удалось одержать победу. Турки потеряли много своих судов, сожженных «греческим огнем». Корабли генуэзцев и византийцев сумели прорваться сквозь турецкий заслон, войти в Золотой Рог и соединиться со стоявшей там эскадрой императора. Попытки турок войти в залив оказались безуспешными. Султан, наблюдавший за этим сражением с берега Босфора в районе Перы, был в ярости: горстка судов вышла победителем в сражении с его огромным флотом, да еще доставила в город оружие и продовольствие. Командующий турецким флотом Балта-оглу был лишен всех постов, чинов и имущества и подвергнут наказанию палочными ударами.

Вскоре Мехмед нашел довольно остроумный способ восстановить свой престиж. Он приказал доставить по суше часть своих кораблей в Золотой Рог. Для этого у самых стен Галаты был сооружен громадный деревянный настил. В течение одной ночи по настилу, густо смазанному жиром, турки перетащили на канатах 70 тяжелых кораблей к северному берегу залива и спустили их на воду. Можно себе представить ужас, охвативший защитников Константинополя, когда утром 22 апреля их взорам предстала турецкая эскадра в водах Золотого Рога. Никто не ожидал нападения с этой стороны, морские стены были слабейшим участком обороны. Вдобавок под угрозой оказался флот византийцев, стоявший на страже у входа в залив. Отныне эскадре императора приходилось иметь дело с численно превосходившими ее вражескими силами, которым более не препятствовали заградительные цепи.

Греческие и латинские флотоводцы решили сжечь турецкий флот. Византийский корабль под командой ванием венецианца Кокко попытался незаметно приблизиться к месту стоянки эскадры султана. Но Мехмед был предупрежден о замысле противника (ему донесли о нем генуэзцы Галаты). Корабль Кокко был обстрелян и потоплен. Часть спасавшихся вплавь смельчаков из его экипажа была схвачена турками и казнена на виду у защитников города. В ответ император велел обезглавить 260 пленных турецких воинов и выставить их головы на городских стенах.

Между тем положение в стане защитников становилось все более бедственным. И дело было не только в недостатке воинов и нехватке продовольствия. Император окружил себя итальянскими военачальниками, все надежды возложив на наемников. Греки были раздражены тем, что в столице фактически хозяйничали иноземцы. Масла в огонь страстей подливало предательское поведение константинопольских генуэзцев, которые не раз оказывали поддержку султану, доставляя его войскам припасы. Некоторые генуэзские купцы помогали, правда, и защитникам Константинополя на тот случай, если тем все же удастся отстоять город. Кровопролитные стычки происходили в византийской столице между традиционными соперниками — венецианцами и генуэзцами. Ко всему этому прибавилось раздражение византийского духовенства императором, посягнувшим на церковное имущество в поисках необходимых для обороны средств.

Часть византийской знати встала на путь измены и начала искать милостей султана. Среди придворных росли пораженческие настроения. Некоторые из приближенных Константина стали советовать ему капитулировать. Однако император категорически отказался последовать этому совету. Константин объезжал укрепления, проверял боеспособность войск, всячески старался личным примером поднять боевой дух осажденных. Все это не могло спасти обреченный город, однако горстка его защитников сохранила свою честь и достоинство.

Нельзя сказать, что все спокойно было в те дни в лагере турок. В ставке султана чувствовалось раздражение затянувшейся осадой. В какой-то момент распространился слух, что на помощь осажденному городу спешит армия венгров, угрожая туркам с тыла. Поговаривали и о приближении венецианского флота. Великий везир Халиль-паша, которому историки приписывают отнюдь не бескорыстную благожелательность к грекам, пытался уговорить Мехмеда снять осаду, мотивируя это опасностью столкновения с европейскими государствами. Однако большинство сановников поддержали решение султана любой ценой овладеть столицей Византии.

Шел к концу второй месяц осады. В начале мая орудийный обстрел города усилился. Была восстановлена и гигантская пушка Урбана. 7 мая войска Мехмеда несколько часов штурмовали стены на одном из участков обороны. Атака была отбита. В середине мая турки начали вести подкопы под стены города. Султан продолжал искать все новые технические средства для осады. Одно из них появилось у стен города 18 мая.

События этого дня ярко описал их очевидец Георгий Франдзи: «Эмир же (султан Мехмед II.— Ю. П.), пораженный и обманувшийся в своих надеждах, стал употреблять для осады другие, новые выдумки и машины. Из толстых бревен соорудил он громаднейшую осадную машину, имеющую многочисленные колеса, весьма широкую и высокую. Изнутри и снаружи покрыл ее тройными воловьими и коровьими шкурами. Сверху она имела башню и прикрытия, а также поднимаемые вверх и опускаемые вниз сходни... Придвинуты были к стенам и всякие другие машины, о которых не мог помыслить и ум человеческий и которых никогда не строили для взятия крепостей... -И в других местах построили турки платформы с великим множеством колес, а поверх этих платформ — подобие башен... И они имели весьма много пушек; и зарядили, чтобы они все одновременно сделали выстрел по стенам. Сначала, впрочем, турки выстрелили из того страшного осадного орудия и снесли до основания башню, что близ ворот св. Романа, и тотчас же подтащили эту осадную машину и поставили ее поверх рва. И был бой губительный и ужасный; начался он прежде, чем взошло солнце, и продолжался весь день. И одна часть турок яростно сражалась в этой схватке и свалке, а другая бросала в ров бревна, разные материалы и землю... навалив все это, турки проложили себе широкую дорогу через ров к стене. Однако наши мужественно преграждали им путь, часто сбрасывали турок с лестниц, а некоторые деревянные лестницы изрубили; благодаря своему мужеству мы неоднократно отгоняли неприятелей в тот день, до первого часа ночи».

В конце концов яростные атаки турок захлебнулись. (Новые части, которые бросал в бой султан, не смогли сломить упорства защитников города. Штурм прекратился, осажденные получили желанную передышку. Удача укрепила их силы, и они энергично начали восстанавливать разрушенные части стен и башен. Между тем близился час последней битвы.

Последние дни перед штурмом, которому предстояло решить судьбу города, были полны драматизма в обоих лагерях. Войска страшно устали, да и само ощущение, что огромная армия никак не может справиться с горсткой защитников византийской столицы, не могло не деморализовать осаждающих. Осада длилась уже около двух месяцев. Может быть, это была одна из причин, побудивших султана дня за три-четыре до штурма вступить в переговоры с императором. Мехмед предложил ему согласиться на уплату ежегодной дани в размере 100 тыс. золотых монет либо покинуть город со всеми жителями; в этом случае им обещали не причинять вреда. На совете у императора оба предложения были отвергнуты. Ведь было очевидно, что такую невероятно большую дань византийцам не собрать никогда, а уступить свой город врагу без боя тоже никто не намеревался.

Вскоре и султан собрал совет в своей ставке. Великий везир Халиль-паша предложил заняться поисками условий для заключения мира и снять осаду. Но большинство военачальников настаивали на штурме. Мехмед объявил свою волю: произвести решительный штурм. Защитники Константинополя тут же узнали об этом. Христиане, находившиеся в турецком лагере, пустили в город стрелы с записками, в которых сообщалось о совете в ставке султана. Впрочем, скоро появились и признаки предстоящей атаки — резко усилился пушечный огонь.

По-разному прошли день и ночь перед штурмом в обоих лагерях. 28 мая султан объезжал войска, делал смотр последним приготовлениям к штурму. Турецкие воины, непрестанно перед этим готовившие осадную технику, материалы для засыпки рвов и приводившие в порядок вооружение, в тот день отдыхали. Непривычная тишина воцарилась и за стенами Константинополя. Все понимали, что близится час испытаний. Днем по городу прошла с иконами и хоругвями большая процессия, в которой участвовал император. В ее рядах были и православные и католики. Звонили тревожно колокола константинопольских церквей. Под их звон святились укрепления города, собиравшего последние силы для отпора врагу. Горожане забыли все споры и распри. На закате толпы людей направились к храму св. Софии, порог которого православные греки не переступали уже пять месяцев, не считая возможным присутствовать на литургии, оскверняемой латинянами. Но в эти часы в соборе рядом истово молились сторонники и противники унии из разных слоев населения. Сюда прибыли после совета у императора и все военачальники и вельможи. Люди обнимались, укрепляя свой дух перед сражением.