Юрий Никитин – Вадбольский 6 (страница 41)

— Я — высшая ступенька, — сказал я громко и внятно, словно разговариваю с недоразвитым, — нечего выше пока мы не достигли. Высшая ступенька усложнения мироздания. Потому не навреди мне, это будет откат в эволюции. Может быть, можно и лучше, но пока что я и есть лучшее… на сегодня!

Сел, попробовал впасть в медитацию, в последнее время многие о ней говорят, но по мне хрень какая-то, да и Мата Хари морщила нос, дескать, ненаучное все это.

После часа сидения решил, что зря сомневался, медитация — ненаучно, что-то не чувствую, чтобы огромный организм бозонной вселенной ощутил меня и как-то решил подбодрить, дескать, ты прав, пока ничего лучше у нас не получилось, так что будем работать над тобой.

Я откинулся на спинку кресла, позволив этому мрачному потоку мыслей улечься.

Перевёл дыхание. Ну что сказать, ну что сказать, устроены так люди: только убийства и двигают прогресс так стремительно. Перебив опасных зверей, а неопасных оставив на прокорм, человек обратился к самому страшному и лютому зверю — к себе подобному, и теперь всячески истребляет себе подобных. И потому с каменного века гремят эти войны, где человек постоянно и усердно усовершенствует методы убийства внутри вида, чему и обязан быстрому совершенствованию технологии, начиная от управления огнем и изобретением колеса.

Эту невеселую философию прервал стук в дверь. На пороге стояла Ольга Долгорукова, и вид у неё был такой, словно она только что лично участвовала в одной из таких вот внутривидовых войн. Дело шло к спору о приданом.

Максим старался увязать его сумму с тем, что будет вычтено, если я, то есть, если Ольга погибнет в результате несчастного случая. Это, конечно, не предусмотрено законом, но юристы шептали, что можно сделать дополнительное соглашение.

Решив опередить её претензии, я пожаловался первым:

— Я только что бился с вашими Долгоруковыми об их жадность. Какие же они благородные люди, не аристократы точно — торгуются за каждую копейку, не хотят давать больше за вашу голову…

Она прервала злобно:

— Какую голову?

— Вашу, — сообщил я со вздохом. — Обсуждали, что как только вы погибнете в результате несчастного случая, из приданого вычтут весьма крупную сумму. За использование невесты. Я им доказывал, что и не притронусь к вам, а если они хотят, чтоб я исполнил свой тягостный долг, то должны доплатить мне за моральную травму. Но у вас очень зубастые юристы, увы.

Она сказала со сдержанной яростью:

— Вы обсуждали с юристами такие личные вопросы?

— Не только, — сказал я. — Там были представители вашего рода, семь человек! Во главе с Максимом. Аристократов я там не увидел — аристократы не торгуются. Вы же не аристократы, а бояре?.. У вас старинный боярский род? Вы и таких слов, как аристократия, наверное, не знаете?

Она прошипела сквозь зубы:

— Стараетесь оскорбить?

— Ничуть, — заверил я. — Просто многое недопонимаю.

Она развернулась и ушла, хлопнув дверью. Я остался в кабинете. Из комнаты Сюзанны, как всегда, доносились звуки — на этот раз это был не Вивальди, а голоса из какой-то новой «движущейся картины» про рыцарей.

Уверенный мужской голос за стеной провозгласил:

— Клянусь бородой Фандора, я её все равно добьюсь!

Я едва не фыркнул. Вот он, корень всех бед.

Прекрасный мир, женщин добиваются всеми силами. Глориана и её суфражистки не представляют, как это будет, когда суфражизм победит, и женщин добиваться перестанут. И вообще не будут проявлять особого интереса к так называемому овладению. Ну, если сама станет приставать, рассказывать, что у неё под платьем ничего нет, а трусики вообще не носит, и можно прямо здесь и сейчас, как он только хочет… Зато, конечно, полная свобода в поиске работы и реализации своих возможностей на пользу общества. А что на свои личные нужды не хватит ни сил, ни возможностей — можно махнуть рукой, мелочи жизни. Куда важнее то, что сможешь зарабатывать больше мужчины. Он отныне не хозяин, да и сам не хочет быть хозяином, это же такая ответственность…

Княжну я в основном игнорировал, словно её и не было, но теперь видел: она смотрела как загнанный волчонок — подойди ближе, укусит. Понятно, такое кино бьет по голове, как кувалдой. Сюзанна, хоть и смотрит эти фильмы каждый день, до сих пор каждый раз в диком восторге и непонимании. А вот Ольгу оно не сломало, а лишь заинтриговало. Что гораздо опаснее.

Привычно раскланявшись с бдительно сидящей рядом с комнатой Сюзанны графиней Румянцевой, я постучал в дверь, не дождавшись ответа, вошёл. Сюзанна и Ольга сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, обе зарёванные и взлохмаченные. Перед ними на низком столике забытые всеми блюдо с пирожками, вазочка с печеньем, чашки, кофейник.

— Сволочь ты, Вадбольский! — выдохнула Сюзанна, вытирая щеки. — Я теперь неделю спать не буду, пока не выплачусь!

— Все нормально, ваше сиятельство, — пожал я плечами, наливая себе кофе в маленькую, других тут нет, чашечку, другой рукой хватая с блюда пирожок. — Наука успокаивает, а искусство создано для того, чтобы людей вздрючивать.

— Зачем? — всхлипнула Сюзанна.

— Затем, что люди не смеют успокаиваться. Так велел Господь. Вздрюченность — это основа, чтобы оставаться человеком. Слезы очищают!

В этот момент на меня исподлобья взглянула Ольга. В её глазах, ещё влажных от слез, читался не шок, а холодный, аналитический интерес.

— Вы на что-то намекаете? — спросила она тихо, но четко.

Я, ускоренно жуя, выставил перед собой ладони, изображая полную невинность.

— Ни на что не намекиваю! Разве я посмел бы с вашей светлостью, у которой такое особенное чувство юмора, что мне аж страшно?..

Княжна бросила на меня беглый взгляд, но я торопливо допил кофий, заталкивая в рот пирог, быстро вытерся салфеткой.

— Дамы, прошу извинить, но дела, дела…

И быстро покинул комнату, оставив их в обществе херувимов, вакханок и невидимого оркестра.

Глава 4

У меня едва зубы не стерлись под корень, когда я стиснул их до скрипа. Как же много нужно сделать и как много важного и ценного могу сделать, но вместо этого обязан вон наряжаться «как положено» и спешить на приём, и так опаздываю, а опаздывать могут только князья и герцоги, даже графам это в укор, но уж никак не бароны.

А на приёме чем я должен заниматься? Да тем, что никогда не пригодится: увиваться за дамами, им это нравится, а для мужчин я становлюсь нормальным кадетом, хвастаться подвигами, хоть в попойках, хоть в ухаживания за барышнями, стараться завязать полезные знакомства… Полезные? Что, на этих приёмах могу встретить Лобачевского, Пирогова, Бутлерова или хотя бы эти приёмы посещают Скобелев, Тотлебен, Чернышевский, Герцен, Боткин, Толстой, Достоевский, Тургенев?

Нет, только надутые аристократы с родословной «от времен Рюрика», родословная важнее ума, образования и деловых качеств человека.

Идея исходила от Сюзанны, и она была, как всегда, выверена до мелочей.

— Ты больше не можешь прятаться в имении, как в крепости, Вадбольский, — заявила она, заходя ко мне в кабинет даже не постучавшись. В руках она держала разворот светской хроники. — Посмотри. Либо «загадочный отшельник-изобретатель», либо «выскочка, пренебрегающий долгом». Оба образа вредны. Нам нужен доступ к информации, которая циркулирует в этих гостиных. Что происходит на бирже, слухи о готовящихся указах, расположение того или иного чиновника, всё это решается там. Ты должен появиться.

Я отложил чертёж дирижабля и с тоской посмотрел на неё.

— И что я буду там делать? Улыбаться этим болванам?

— Нет. Ты будешь слушать. А я буду тебя сопровождать и направлять. Мне нужен предлог для появления там. Твоя помолвка — идеальный щит. Все будут смотреть на тебя, а я смогу спокойно вести деловые беседы.

Пришлось сдаться. Её логика неоспорима. Вечером, скрипя зубами, облачился в ненавистный вицмундир. Как же много нужно сделать и как много важного и ценного могу сделать я, но вместо этого обязан вон наряжаться «как положено» и спешить на приём, и так опаздываю, а опаздывать нельзя.

Помощи ждать было неоткуда — в имении не было никого, кто мог бы выступить в роли камердинера, а нанимать специального слугу для этих целей я наотрез отказался. Пришлось справляться самому, проклиная неудобные застёжки.

У подъезда нас ждал автомобиль — практичное и бронированное приобретение Сюзанны после последнего покушения. По дороге в город мы молчали. Я смотрел в окно на уходящие в темноту поля, думая о том, что еду словно на другую планету, с другими законами и иной атмосферой.

Приём у графа Орлова был именно таким, каким я его и представлял: море аксельбантов, эполет, звёзд и лент. Гул приглушённых разговоров, в котором не было ни слова о деле, о Крыме, о прогрессе. Только сплетни, цены на имения и обсуждение последних столичных скандалов.

Сюзанна, увидев свою мать в кругу других пышно разодетых женщин, пошла к ней. Я остался с двумя знатными дамами — княгиней Барятинской и княгиней Путятиной, главными сплетницами столицы. Знать, что происходит в разных кругах, очень важно.

Княгиня Барятинская произнесла со сладковато-ядовитым сочувствием:

— Барон Вадбольский, не принимайте близко к сердцу. Молодость, гордость… Ольга образумится. А вот где наш общий знакомый, Василий Андреевич? Его сегодня не видно.