Юрий Никитин – Вадбольский – 3 (страница 20)
Час за часом пытался что-то сделать и с накопившейся, как считаю, во мне магией. В последнее время кроме тонких полупрозрачных вен, в которых циркулирует непонятная жидкость, что не жидкость, но что-то двигается, добавилась вторая едва уловимая сеть, что становится всё заметнее: мелкие красные капилляры, что пронизывают всё тело, но в них не кровь, не кровь…
Даже зажечь огонёк на кончике пальца или покатать на столе силой магии хлебный шарик, как издевательски посоветовали на время определения моего магического статуса, не получается, даже это ну вот никак.
Пробовал и задерживать дыхание, и выпучивать глаза, и смотреть бараньим взглядом в стенку, желая там прожечь дырку, но всё вхолостую.
В трактатах по магии много говорится о медитации, сосредоточении, духовных практиках, но я понимаю только доказательные науки, а медитация для меня что-то вроде херомантии или астрологии, никак не вяжутся с моим рациональным мышлением.
Сегодня каторжанил себе пять часов подряд, даже на обед не прервался, только две чашки крепкого кофе опустошил, и уже когда собирался всё бросить, воздух передо мной чуточку колыхнулся.
Я дернулся, попытался вспомнить и воспроизвести всё, что делал, что думал, и каким пальцем шевелил, ещё час убил, но на этот раз воздух снова колыхнулся и даже на какое-то время сложился волнами, и я это состояние успел уловить и запечатлеть. Ну, понятно, зеттафлопник сумел уловить и запечатлеть, но он часть меня, как остальные двадцать три кости черепа, а он — двадцать четвёртая, да и расположен между теменными костями и лобной, прямо по венечному шву.
С бешено стучащим от волнения сердцем, я вошел в прежнее состояние, напрягся, и воздух послушно уплотнился, волны стали выше, но не такие пологие, теперь с заострёнными гребнями.
Я всё ещё смотрел сквозь них, но это как будто сквозь воду, чистую и прозрачную, но воду. Задержав дыхание, вытянул руку и попытался коснуться…
Эх, лучше бы не делал так, всё рассыпалось, воздух стал прежним.
— Так, — сказал я себе, — сегодня обойдусь без такой пещерной дикости, как сон…
Ещё сделал несколько попыток, все удачные, спасибо зеттафлопник, всё запомнил и подсказывает, как держаться в нужном состоянии и в нужных параметрах, однако стрелять воздушными копьями или хотя бы иглами не получалось, а как щит тоже вряд ли сработает, лопается эта иллюзия ещё легче, как воздушный шарик.
Кстати, я отрекомендовался тогда суфражисткам, как маг иллюзий. Может быть, из этого воздуха можно лепить хотя бы их?
Сначала, оказывается, нужно научиться чувствовать скопление магии в теле, и уже тогда мысленно направлять её либо в сторону из тела, либо сперва формировать шарик света или огня, а то и ещё чего, кто что умеет, а потом швыряться, ну, как снежком.
С помощью контроля зеттафлопника с каждой попыткой получалось всё лучше и лучше, но как-то не тянет создавать файерболы и бросаться ими, как дурак. Кстати, эти файерболы у меня с лесной орех, даже ожога не оставят.
Почему-то больше всего нравится создавать из сгущенного воздуха некие образы, фигуры, пусть и полупрозрачные, но это интереснее, это уже творчество, выдумка, просторное поле для разгула фантазии.
Глава 11
На Сюзанну Дроссельмейер у меня далекие и серьёзные планы, всё время вспоминаю, как её отец назвал её гениальным финансистом, потому только сел за стол в уже своем кабинете, тут же написал:
«Ваше сиятельство, вы поклялись, что как только у меня появится имение, приедете немедленно, чтобы потыкать меня мордой в наглую брехню. Так вот имение у меня уже есть. Приглашаю!.. И ещё есть дом на Невском проспекте, дом девяносто шесть. Можете приехать сперва сюда, это ближе. Можете взять подруг-суфражисток, если трусливое буржуазное воспитание не позволяет приехать одной».
— Сюзанне Дроссельмейер, — сказал я посыльному. — Лично в руки!.. Если такое не позволят, то можно и её отцу. Но лучше ей. Вернись с ответом, получишь вдвое больше.
Он поклонился и бегом бросился к коляске. Я вернулся в кабинет, кое-как разобрался с камином, сейчас поворошил толстой кочергой с витой ручкой покрытые серым пеплом угли. Открылась зловеще красивая россыпь багровых углей, плотная берёза даёт хорошие угли, что долго сохраняют жар.
Недавно мечтал, что неплохо бы прикупить хоть маленький домик в городе, даже деньги начал собирать, уже перестал страшиться, что будет нечем платить за то или за это. Одними тварями из Щелей мог поддерживать бюджет на этом уровне, хотя на таком далеко не уедешь.
А тут сразу такое щасте. Можно всё бросить и успокоиться. Легко! Но кто тогда будет обустраивать Россию, поднимать промышленность?.. А вдруг удастся создать интернет на полста лет раньше, и базу на Луне построить не в конце двадцать первого века, а в самом начале?
Посыльный принес письмо, в нём Сюзанна благодарит за приглашение и сообщает, что завтра к обеду прибудут смотреть моё новое жилище: Глориана, Иоланта, Анна и она.
Клюнуло, подумалось довольно. Главное, Сюзанна, а вот что и Глориана — удивительно, хотя и объяснимо. Я всё думал, не переборщил ли с бакуллюмом и баубеллюмом, такие шутки хороши для моего времени, а в это чопорное время может показаться весьма так это в духе поручика Ржевского, а то и покруче.
К счастью, я говорил наедине, никто из курсантов или курсисток не слышал, а уж у кого Глориана расспрашивала у себя дома, это останется её тайной.
А сейчас, понятно, она не хочет выпускать вожжи, а то вдруг перехвачу, я же такой беспринципный гад.
Напряг слуг, чтобы подготовиться к завтрашнему дню, даже к Марчелле послал записку, дворецкому велел закупить лучшие продукты для обильного обеда.
С утра нервничал, ждал контролерш в длинных платьях и в шляпках с вуалью, ещё и с зонтиками. Ну, сейчас обычная гадкая петербургская погода, но они же и в чистый солнечный день ходят с зонтиками. Раскрытыми!
Но на другой день во двор втиснулись четыре роскошных автомобиля. Даже в Щель Дьявола иногда вдвоем, а ко мне так каждая в авто да ещё в каком! Хорошо, хоть не притащили по автомобилю с телохранителями, тех вообще пришлось бы оставлять на улице.
Первыми вышли Иоланта и Глориана, следом появились Дроссельмейер и Павлова. Сперва собрались группкой, пошушукались, затем пошли вверх по лестнице.
Дворецкий кланяется издали, я опередил, сбежал по ступенькам поцеловал руки, сказал как очаровательны, а все четверо в самом деле хороши, даже Глориана, настоящая императрица несуществующей Империи Севера, холодная и бесстрастная, но всё равно блистательная, вечно весёлая Иоланта, милая Анна и надменная Сюзанна, вечно подозревающая меня в непристойных шуточках и в самцовых потребностях.
— Я счастлив, — приговаривал я, — весьма и зело… Это же событие!.. Внукам расскажу… Ваша светлость, не оступитесь…
— Не надейтесь, — ответила Глориана с неясным намеком, — никто из нас не оступится!
— Ваша светлость…
При входе в холл невольно замедлили шаг, пораженные ровным сияющим светом, радостным и чарующим, какой не могут дать люстры с десятками свечей, в этом свете всё выглядит празднично и торжественно.
Сразу бросился в глаза расположенный на стене напротив огромный портрет в три на два аршина, то есть, чуть ли не от пола и до потолка. На входящих смотрит сидящий в деревянном кресле с вычурной спинкой широкоплечий военный в тёмно-синем мундире, на плечах пышные эполеты, хотя их уже заменяют золотыми погонами, но для парадных костюмов оставили, вся грудь и до самой пряжки пояса, тоже из золота, в золотых звездах и крестах, все ордена и медали усеяны множеством драгоценных камней.
Правая рука расслабленно упирается локтем о золоченный поручень, левая ладонью накрывает оголовье золотого эфеса стильной сабли, что уже почти перешла в шашку.
Нате выкусите, подумал я мстительно. Ни у кого нет такого великолепного и почти точного портрета. Почти цветная фотография, разве что нижняя челюсть чуть шире, а взгляд как у орла, в остальном же все детали в точности, звезды и кресты блестят, эполеты и аксельбанты сверкают, а сам Государь Император царственно величав, благостен и отечески строг, не подкопаешься, я точно не бомбист и не замышливаю.
Глориана окинула благосклонным взглядом портрет, шагнула дальше, я пожалел, что не поставил там портрет его родителя, великого князя Михаила, и вообще можно собрать весь паноптикум на стены в длинном коридоре, мне смешно, а им приятно, так что все будут довольны.
Иоланта и Сюзанна на ходу живо обсуждают портрет, восхищаются мастерством исполнения, Глориана оглянулась произнесла значительно:
— Титул даёт не только права, как кажется многим, но и обязанности. Вы что-нибудь знаете насчёт обязанностей, Вадбольский?
— Конечно, — ответил я убежденно. — Говорить вам любезности, кланяться и благодарить, что одарили взглядом!.. А что, есть какие-то исчо?
Она поморщилась, издевку улавливает, но отвечать ещё не научилась, это трудно развить когда со всех сторон только поклоны, заискивающие взгляды и громкий шёпот, как же она прекрасна, господи, как восхитительна, как великолепна, как умна… ну это же видно, вон как глядит!
Я указал на распахнутую дверь, где в центре зала широкий стол, накрытый белоснежной скатертью. Едва опустились в кресла, зазвучала божественно объемная музыка, хор грянул «Застольную» из «Травиаты» и во всю стену развернулась сцена, где прекрасные дамы и элегантные кавалеры, те и другие с бокалами шампанского в руках, красиво поют и танцуют под заставляющую двигаться быстрее по жилам кровь под искрящуюся, как молодое шампанское, музыку весёлого Верди.