Юрий Нестеренко – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №1, 2016(16) (страница 19)

Я же говорю, что он не по годам умный.

А потом мы переехали в другой город. И некоторое время они меня не трогали. Наверное, настраивали свое долбаное оборудование. Но все началось снова. Только теперь меня держали в ловушке гораздо дольше, порой по два-три дня. Видно, эта тварь неплохо уже освоилась в нашем мире.

Я сходила с ума в каменном мешке, стучала в стены, разбивая кулаки; кричала, срывая голос. Но им, понятное дело, было все равно. Я чувствовала, что скоро они вообще меня не отпустят.

От этого на меня навалилась депрессия. Да и возвращаться к жизни было тяжело. Теперь Алины не было рядом, а в новом классе подруг я не завела. Кто смог бы вытерпеть эту тварь? Но мальчишкам она даже нравилась. Мужчины – дураки, любят стерв. Хотя она быстро отваживала поклонников и снова оставалась в одиночестве, угрюмая и озлобленная.

Я ненавидела ее. Она испортила мою жизнь. Ведь у меня все в принципе могло быть неплохо. У меня хорошая семья, я вполне симпатичная, я умная и способная, у меня есть все, что нужно подростку: шмотки, гаджеты, развлечения. Но из-за нее все летит к чертям.

В этом году отношения с родителями совсем испортились. Та гадина все время кричала, что ненавидит их, говорила страшные вещи.

А я злилась на родителей, особенно на маму, за то, что со мной такое происходит, за то, что я так страдаю, а она не может понять, не может помочь.

Как-то я услышала разговор родителей.

– Мне кажется, это не моя дочь, кажется, что у меня нет дочери, – говорил папа хрипло, словно в горле стоял ком.

– У нее трудный возраст, – жалобно оправдывала мама.

– Мне тоже было четырнадцать, но я так себя не вел. Она никого не любит…

Как мне хотелось вылезти из-под одеяла успокоить их, обнять, расцеловать! Но между нами пролегла слишком большая пропасть.

Однажды, просидев два дня в ловушке, я не выдержала. Мне было так невыносимо, что я задумала страшное – разбила кулаком зеркало над умывальником, взяла осколок и попыталась перерезать вены. Но оказалось, это очень больно, и я сделала лишь неглубокий порез. На запястье выступила маленькая капелька крови. В ту же минуту в стене появилась дверь, и я, гадая, совпадение это или нет, вернулась домой по темному узкому коридору.

Я повторила то же самое и в следующий раз, и опять едва появилась кровь, меня отпустили. Боялись ли они, что своим самоубийством я сорву многолетнюю операцию? Возможно. Но я понимала, что как только двойник полностью адаптируется, я им буду не нужна. И до этого момента оставалось совсем недолго.

Битое стекло из моей ловушки все-таки убрали, но я находила гвозди, торчащие из стен, вырвавшиеся из матраса пружины, а потом просто стала носить с собой всегда коробку с лезвиями. Поэтому, когда меня в очередной раз изолировали, лезвия были при мне и я резалась снова и снова.

Все ноги и руки у меня были в мелких порезах. Однажды мама это заметила и пришла в ужас. Она аж вся побелела. Потом, видно, совладала с собой и долго со мной разговаривала. Не ругала, а именно разговаривала. А вечером еще и папа провел беседу.

Мне было жаль, что я их напугала, но вместе c тем, приятно получить столько внимания, стать антигероем дня.

На следующий день они пошли в школу поговорить с учителями, тем более, моя подделка уже наделала делов: послала учительницу по физике.

Меня целых три дня не забирали. Видно, гадина проштрафилась.

А потом забрали и опять надолго. Но нервы уже были на пределе, я не могла находиться в этом склепе ни минуты. Я достала лезвие и чиркнула по предплечью, не там, где режут вены, а с наружной стороны. Только на этот раз перестаралась – порез оказался слишком глубоким, кровища хлынула и не останавливалась. Я даже сама перепугалась.

Меня сразу выкинули домой.

Мама увидела меня в слезах и в крови.

– Дура! Дура чокнутая! – закричала она, за шиворот потащила меня в ванну, вылила полпузырька перекиси на порез и туго замотала бинтом.

«Мамочка, это ж я ради тебя, чтоб вернуться к тебе!» – хотелось мне крикнуть, но она бы не поняла.

Некоторое время мама металась по квартире сама не своя, бестолково переставляла и перекладывала вещи. Потом вдруг замерла на пороге моей комнаты.

– Я так больше не могу! – решительно объявила она.

Я услышала, что она звонит кому-то, договаривается. Спустя минуту мама снова появилась у меня в комнате.

– Так, у нас полчаса, чтобы добраться до психолога. Не успеем, не примут – все занято.

С целеустремленностью и решимостью выпущенной стрелы она потащила меня и Васю к автобусу, мы проехали несколько остановок в мрачном молчании, вышли и начали метаться в поисках нужного адреса. Время безжалостно убегало.

Взмыленные, запыхавшиеся мы, наконец, завалились на прием. Ровно минута в минуту.

Психолог мне сразу понравилась. Это была немолодая женщина с мягкими округлыми чертами, ухоженная, спокойная. Голос у нее тоже был мягкий и спокойный. А в глазах я увидела искреннее желание понять и помочь.

Она осмотрела мой порез, и чуть наклонив голову набок, сказала маме:

– Вы ведь понимаете, что по инструкции я должна сообщить в психиатрический диспансер, и Дашу должны поставить на учет. Суицидальные попытки… Положить на обследование…

Мама вся напряглась. Психолог выпрямилась в кресле.

– Но я попробую поработать…

Сначала она беседовала со всеми нами, потом отдельно с мамой, потом со мной.

Я не хотела рассказывать о своей тайне, боялась, что она и правда отправит меня к психиатру. А там из меня сделают овощ, как любила пугать мама.

Психолог, Наталья Сергеевна, так ее звали, проводила тест за тестом: показывала разные картинки, цветные и черно-белые, просила нарисовать всякую ерунду, задавала вопросы. И вдруг сказала:

– Даша, ты словно сидишь в темнице за семью замками, смотришь на зарешеченное окно и ждешь, когда тебя вытащат.

У меня аж мурашки по телу побежали, как она попала в точку.

Наверное, я смотрела на нее как на Бога, потому что Наталья Сергеевна мягко улыбнулась и похлопала меня по руке.

– Мы выберемся, не переживай.

– Даша очень светлая, замечательная девочка, – сказала она маме.

У мамы даже лицо вытянулось от удивления. Ведь это были ее собственные слова, когда она пыталась достучаться до меня, но то, что посторонний человек разглядел во мне то же, что и самый близкий, казалось удивительным.

Я стала ходить к Наталье Сергеевне раз в неделю. Конечно, она не была ни волшебницей, ни экстрасенсом, и чуда не произошло – я так же попадала в ловушку, но в жизни появилось что-то светлое. Я с нетерпением и радостью ждала каждой встречи. Возможность выговориться, ощущение поддержки – вытащили меня из депрессии, а искренний интерес и уважение заставили взглянуть на себя по-новому. Я как будто стала сильнее, увереннее.

В одну из таких встреч я рассказала про ловушку. Но, конечно, не все. Я боялась увидеть на лице психолога встревоженное, пристальное внимание, какое было у мамы, но Наталья Сергеевна, понимающе заглянула в мои глаза и чуть кивнула головой.

– Даша, я научу тебя одному приему, – сказала она дружелюбным, мягким и очень теплым голосом, – Приготовь ленточки или веревочки, например, вот такие. – Наталья Сергеевна достала из ящика стола цветные атласные полосочки. – Держи их при себе вместо лезвий. Когда ты в следующий раз попадешь в… ловушку, начни плести веревочку и думай обо всем хорошем, что произошло в твой жизни, за этот день, за прошлую неделю…

Я понимала, что она считает меня ненормальной, а что еще можно было обо мне подумать? Но она принимала меня такой, какая я есть. Вот почему я могла откровенно все рассказывать ну или почти все, и это было несложно.

Я бросила недоверчивый взгляд на яркие ленточки. Что ж веревочки, так веревочки. Детский сад, конечно, – улыбнулась я про себя. Но мне не хотелось обидеть Наталью Сергеевну, я была согласна играть по ее правилам, точнее, подыгрывать.

Мама с радостью откликнулась на мою просьбу купить ленточки. Наконец-то у меня появился к чему-то интерес, какое-то хобби.

Уже на следующий день она принесла несколько красивых, тугих мотков и баночку с витаминами. Думаю, это были никакие не витамины. Скорее всего, психолог научила и маму кое-каким приемам.

Что ж, пусть думают, что помогают мне. Я целый час осваивала плетение, было даже интересно, но меня снова забрали.

Я жалела, что не успела захватить с собой ленты. Но тут мой взгляд упал на грязный, дырявый матрас, на котором мне приходилось сидеть вот уже пять лет. Я стала отрывать от ветхой ткани тонкие полоски и плести из них веревочку и сначала с трудом, а потом все легче вспоминала хорошее в моей жизни. Мама читает мне перед сном «Эмиль из Леннеберги» и плачет от смеха, а я смеюсь, потому что она так смеется; родители устраивают мне настоящий праздник в день рождения – в детском кафе, с аниматором, картошкой фри, молочными коктейлями в огромных бокалах, с красивым кружевным тортом; мы с папой играем в большой теннис, он терпеливо объясняет, как управляться с ракеткой, и я из кожи вон лезу, чтобы заслужить его похвалу…

Как-никак, а обещание, данное Наталье Сергеевне, сдержала.

Я даже не заметила, как быстро пролетело время, и меня отпустили.

Когда закончилась ткань на матрасе, я стала использовать его внутренности – пожелтевшую, свалявшуюся вату. Веревка становилась все длиннее. Я по-прежнему считала, что это плетение – чушь собачья, но было уже не так тоскливо сидеть в этой чертовой тюрьме.