Юрий Назаров – Туркестанские заметки прапорщика Яворского (страница 9)
Десять суток гауптвахты
В январе месяце 80-го отдельный батальон связи находился на зимних квартирах, солдаты обретались в казармах. Всего одна учебная рота воевала в подгорьях Копетдага и жила на полигоне в палатках полевого лагеря, при котором располагался ЗКП с позывным «Кадушка».
В последнюю неделю января на город Ашхабад налетели неожиданные холода, и командование решило вернуть людей с полигона на зимнюю расквартировку. Под вывоз из полевого лагеря казённого имущества и прочего штатно-инвентарного барахла запрягли несколько машин, и в том числе незаменимую мою ГАЗ-66 линейного взвода.
Целый день перевозили кровати, тумбочки, табуреты и прочие ресурсы, на последний рейс накидали мне полный кузов матрасов. А ещё притащили несколько коробок яиц. Недалеко от Кадушки стояли два курятника-птицефермы. Ротный наш с другими офицерами договорились с птицеводами, затарились куриными яйцами и попросили сразу развести их по домам, не заезжая в расположение.
Попросили – сделаем! Невелика поставлена задача! Загрузились, выехали. В кузовке два моих бойца на матрасах «разбросали кости». Подъезжаю на улицу Михайловскую, где жили офицеры. По той же улице располагался высший свет гарнизона – военная прокуратура, трибунал, комендатура и при ней находилась гарнизонная гауптвахта.
Офицерские дома стояли рядом. Один дом чуть во двор, другой с открытым подъездом и балконами сразу возле прокуратуры. Подъезжая, вдали видели УАЗ ВАИ с поднятым капотом, возле мотора копошился водитель. Офицеров при машине не было, и это было нам на руку.
Ротному отнёс пару лотков, потом взводному. Отвёз на улицу Пушкина третьему, отгрузил долю. Мой дом стоял в забор Первого городка, в завершение поездки забежал к себе, чтобы занести жене яйца. Которые куриные.
Возвращаюсь через малое время – оба-на, но ждут меня приветики! Сержантик мой посиживает на лавочке, курит. Я осматриваюсь: «Где машина?» Сержант жалуется, подъехала-де машина ВАИ во главе с товарищем капитаном, и с ними патруль. Забрали они нашу машину и уехали.
Вот тебе нежданчик! Сержанта отсылаю в городок. Советую прямо возле дома перемахнуть через забор, бежать напрямки к дежурному по батальону, докладывать обстановку. А сам иду сдаваться в комендатуру. Прихожу, вижу, возле комендатуры отстаивается моя машина.
Захожу к дежурному, на мне зимний танковый комбинезон без погон и знаков различия: «Здравия желаю! (такой-то, такой-то, за тем-то, тем-то!)» Дежурный радуется: «Есть такое дело, прапорщик! Это ты старший машины? А время сколько? А время без пятнадцати семь уже? Путёвка у тебя до 18-ти и другого пропуска нет?» Попытался объяснить ему, что к чему, что ничего противозаконного не делал, а тот на своём: «Эксплуатация служебного автотранспорта в личных целях – вот как это называется!»
Это залёт, понимаю – что мне теперь делать? «А ничего! – проникает в мои мысли дежурный, – Следуй-ка пока в камеру, начальство появится – будет разбираться!»
Повели меня «в номера!» Помимо двух солдатских камер, на гауптвахте были ещё камера прапорщиков на четыре койки, офицерская на такое же количество персон и комната для временно задержанных. В которую меня благополучно и запихнули. Стоял в ней здоровый такой топчан, и на всё помещение я заседал один. Ко всему прочему меня закрыли на засов. Делать нечего, завалился спать.
Утро, просыпаюсь от скрежета засова. Выходи, говорят снаружи, комендант приехал! Комендантом в те поры был полковник Кияшко. Захожу к дежурному, тот откинулся к спинке стула и приговаривает: «Связывались мы с твоим комбатом, и тот облагодетельствовал тебя на пять суток ареста за «самовольную эксплуатацию транспорта!»
Лиха беда начало! Я ругаться, что сами гоняют УАЗики с жёнами по магазинам, на базар, или куда бы то ни было, а я только мимо дома проехал – и пять суток впаивают? За что? Дежурный вдруг вскочил по стойке смирно, а позади меня раздался командный голос: «Плюс ещё двое суток от меня за скандал!» Поворачиваюсь – комендант стоит!
Кияшко меня знал, с его сыном мы дружили до армии. «Здрасьте! – говорю, – А за что ещё двое суток?!» «А за то, что наглый такой, приказы оспариваешь! – щерится полковник, – И даже не двое, а трое суток за строптивость!»
Итого, ни за что ни про что свалилось мне восемь суток ареста. Снова провели меня в комнату временного задержания, засовом в этот раз не закрыли. Чуть успокоилось, иду в курилку. Захожу – сидят прапора. Покурили, поболтали, прапора сказали, что их сроки закончились, к обеду всех должны отпустить. Почти сразу пришли из своей камеры и офицеры. Их, оказалось, тоже всех на выход.
К обеду я оставался один на две камеры, койку можно было выбирать любую. Из всех удобств на каждой матрас, подушка, вечером арестованным кадровикам выдавалось одеяло. Умывальник был снаружи в конце коридора.
Привозят обед, идут в мою камеру: «Это вы прапорщик Яворский? Вам вот дежурный по столовой персональный обед передал: два котелка и чайник!» В столовой нашего батальона связи и комендатура, и прокуратура, и особый отдел питались, и трибунал. Дежурный узнал о моём аресте, присылал всякой кормёжки как свинушке на убой.
Отсидел так трое суток. Не бритый и не мытый. Но вот заступает начальником караула кто-то из знакомых, под вечер я иду к нему: «Слушай, друг! Мне домой сбегать бы, помыться, побриться, переодеться, иные нужности справить?» «Нет! – отваживает друг, – Я тебя отпущу вечером, но чтобы в семь утра стоял как штык, притом небритый и в этом же комбезе! Иначе увидят тебя бритым, чистым и довольным, и сразу раскусят, что дома побывал!»
Где-то часов в восемь вечера он выпустил меня за калитку, дома я искупался, переночевал, в семь утра прибыл небритый и в том же комбинезоне. А на разводе подходит ко мне дежурный и предлагает съездить на работы на галантерейную фабрику. Разнарядка пришла, собрали бригаду из солдат-арестантов, два караульных на надзоре, а меня старшим – поедешь, мол? Отсиживать в одиночестве мне надоело уже, и я с удовольствием согласился.
Въехали на фабрику, фабрикантам требовалось ломать какой-то старый цех, больше походящий на сарай. Бойцы ломают, я по заводу шатаюсь. Захожу в механический, где клепают браслеты на наручные часы. Насовали мне там мешок запчастей, только браслеты собирай, а в обед с их начальником мы приняли на душу винишка и отобедали в фабричной столовой. Бойцов тоже накормили, конечно, и в полном том же составе отработали и следующий день.
На восьмые сутки выпала суббота. С утра иду в курилку, сигарету сунул в рот, но не прикуриваю. И тут напарываюсь на Кияшко, оказавшегося на гауптвахте непонятно зачем. За курение «!» в неположенном месте, и за нарушение формы одежды отхватываю ещё трое суток.
В растрёпанных чувствах сижу в курилке, курю сигарку, рассыпаясь в благодарностях на участь. Вдруг слышу, на гауптвахту вламывается караул. Привезли двух прапоров из «вованов» – внутренних войск. Оба в умат пьяные. Молодой под сажень ростом, а старше, на вид лет за сорок, виски уже сединой датые, в росте имел свои полноценных полтора метра. Как Штепсель с Тарапунькой. Бузят, кричат, руками машут один под другим – еле улеглись.
До утра я снова ушёл домой, а утром бужу их: «Ну, что, мужики, жрать хотите, наверное? Вот котелок, там больше мяса, чем каши, и вот чайник сладкий!» Вованы сразу высосали чайник, естественно, и рассказывают: У коллеги и дружбана случился День рождения. Они на дежурстве, у того выходной. Одному пить не с руки, дружок припёрся на службу, принёс с собою всё и вся. Сели отмечать, именинник быстро накидался до полного и слёг. Его закрыли в оружейке, а тут проверка и как всегда неожиданно. Замполит полка пожаловал. С именинником они не знали пока, как обошлось, а их на семь суток ареста повязали.
Время уже за обед, сидим в камере, смеёмся, шеш-беш гоняем. В коридоре снова грохот. Выходим – двух бойцов привезли из Бикровы, тоже бухих. Один потише, его сразу в солдатскую камеру определили, второй был буянистый. Длинный такой. Всё вскакивал и куда-то бежать порывался. Караульные не могли с ним справиться. И тут вован, что постарше, в котором роста полтора метра, раздвигает караульных: «А ну, ребятки, отвалите-ка в сторону!»
Подходит этот полутораметровый верзила к пареньку, который в высоту метр восемьдесят. Не подметил я, куда старый вояка втыкнул бойцу, только тот мгновенно затих и осел на колени. Вован берёт его за ухо: «Ну, что, сынок, пошли, отдыхать будешь!» И эдак за ухо и на коленях довёл бойца до камеры и уложил спатиньки на деревянный настил. Все, включая дежурного с начальником караула, смотрели на это действо с приоткрытыми ртами.
В воскресенье к вечеру на гауптвахту заявился Кияшко. Видно шайтан принёс. Полковник пребывал в приподнятом настроении. Осмотрел нас прищуренными глазами и навещает: «Ну и ладно, братцы кролики! Завтра вам будет объявлена амнистия!» После того, как полковник вышел, подходит к нам довольный начкар, лыбится, не понимаем с какой стати: «Мужики, по такому случаю разрешаю одному из вас слётать в магазинчик за Чеменчиком!»
Было бы предложено, молодой вован сбегал и принёс четыре бомбы Чемена, которым мы сладко кропили свою амнистию. Начкар, кстати, подходил пару раз и втайне от подчинённых тоже сбрызгивал наше освобождение.