Юрий Наумов – Богомол (страница 2)

– Рыться в бумагах железной дороги бесполезно: наверняка там всё чисто, только время потеряю. Арестовать начальство станции Иркутск не получится, чехи не позволят. Выход один: действовать нелегально. Первым делом взять в работу путейцев: того, кто дежурил по станции в ночь на семнадцатое, и начальника станции.

– Из этих двоих кто-то наверняка в курсе. Заодно проверишь кое-кого в Иркутске. Обрати внимание на двух персонажей. Первый ― Гамлет, спящий агент. Второй ― замначальника контрразведки фон Копф.

– Кто Гамлет?

– Мой старый подопечный, работает на телеграфе. Надёжно внедрён в местную организацию эсеров, для большевиков тоже свой. Я держу его в Иркутске на будущее, когда красные разместят там своё управление. Этих двоих проверь обязательно: предательство всегда было главной бедой государства Российского, потом уже дороги и дураки. Кстати, в Иркутске всеми делами заправляет твой старый приятель, Часов, он начальник местного гарнизона. Держись от него подальше. Меня скоро не жди, эвакуация затянется. На постоянную связь не рассчитывай, всякое может произойти. Явки, пароли и прочее получишь сегодня. Остальное расскажет Счёткин.

Я вышел у дома на Тобольской улице, где мне отвели квартиру. Прощаясь, Бикреев бросил:

– Удачи.

Это значило: дело глухое, почти безнадёжное.

В десять часов я отправился в министерство финансов. Счёткин встретил меня улыбкой до ушей, будто приказчик в лавке. Круглый, суетливый, с опиатным блеском в глазах, он то и дело перебрасывал ногу на ногу, вертя в пальцах серебряную табакерку. Его инструктаж свёлся к напыщенным рассуждениям о важности «данной поездки». Машинально кивая перепадам его интонации, я пролистал подорожные документы. Нигде не был указан получатель груза. Мой вопрос опечалил Счёткина.

– Ах, Андрей Петрович! ― проговорил он, накладывая пухлые руки себе на грудь. ― К чему вам эта информация? Давайте поступим так: вы просто доставите меня в Иркутск, а затем ― отдыхайте, приводите здоровье в порядок! Надеюсь, этот небольшой вояж доставит вам удовольствие.

Упорство финансиста раззадорило меня. Я перевёл беседу на приятные моменты дороги, от них перешёл к сибирским достопримечательностям, потом увёл собеседника в туманы этнографии и получил намёк, что получатель золота ― офицер барона Унгерна.

В кабинет вошли офицеры поездной команды: усатый казачий урядник, демонического вида мичман в бушлате и армейский поручик, белобрысый детина с печальным курляндским лицом.

– Это самые лучшие люди, ― сказал Счёткин, ― надеюсь, вы подружитесь.

Меня охватило скверное предчувствие.

* * *

Мы оставили Омск во втором часу ночи. У станции Зима пошаливают банды, а в остальном дорога чиста.

В нашем поезде три вагона, обшитых английской сталью. Первый с головы ― салон-вагон, шесть узких одноместных купе и что-то вроде кают-компании с большим столом, неувядающим фикусом и безучастно тренькающей люстрой. Второй вагон ― казарменный, с кухней и нарами для нижних чинов и локомотивной бригады, за ним ― локомотив, а следом ― багажный вагон. Спереди и сзади состав прикрывают огневые платформы с башней командного пункта, горной пушкой и дюжиной пулемётов Максима, плюс две платформы с рельсами и шпалами для срочного ремонта дороги. Против большого калибра мы едва ли продержимся, но курьерский поезд и не должен являть собою крейсер на колёсах. Короче говоря, наш поезд лёгок, быстр и неплохо вооружён. И как всякая боевая машина, он должен иметь собственное имя. Не мудрствуя лукаво, я назвал его «Арго». Днём накануне отъезда имя было начертано на его бортах.

Расставив караулы, я долго стоял в командирской башне у щитка с лампочками сигнализации. В стальную прорезь летел снег. Всё человеческое брошено позади, лишь беснуется ветреный сумрак. За городом мы сразу набрали ход, но ещё долго тянулись эшелоны на запасных путях. Некоторые уже стояли под парами, направив чёрные локомотивы на восток, и эта мрачная готовность добавляла тревоги в холод, распахнутый впереди. Вот промелькнула закутанная в серые платки старуха, таща за руку подростка в гимназическом пальто и несуразный пухлый чемодан; вот спотыкается на бегу, раскидывает тонкими лодыжками девочка, поспевая за отцом, крупным мужчиной в мокрой шубе, согнувшимся под тяжестью тюка с пожитками, где только самое нужное, последнее из домашнего тепла…

Я вернулся в купе. Нужно осмыслить информацию, полученную перед отправкой.

Из отчёта контрразведки выходило, что вагон попросту сгинул в ночи и тумане. В документах станций Иркутск и других он не значился. Начальник станции Кудимов и дежуривший в ту ночь инженер Тюленьев выразили недоумение вопросом о судьбе вагона, их отпустили домой по требованию чехов. Первым делом в Иркутске нужно встретиться с начальником станции, поговорить без свидетелей и церемоний.

Теперь об офицерах конвоя. Их было четверо, биографии чисты навылет: годы беспорочной службы в Фельдъегерском корпусе Его Величества, у каждого в Омске семья. Не похоже, чтобы в Иркутске они отправились погулять. К списку было добавлено ещё одно имя, торопливо вписанное простым карандашом: «г-жа Рихтер». Значит, она та самая сотрудница, которую подменила англичанка.

Вообще, история эта выглядит очень странно. Вломиться в дом к контрразведчику, избить его. Три года назад я сказал бы, что это лунатический бред, однако нынче такие времена, что всякая ересь возможна.

Подмена бойца конвоя. Здесь, конечно, замешан Счёткин. Ему достаточно было представить Мэри как Диану, то бишь госпожу Рихтер, и половина дела сделана. Бриллианты достаются леди Мэри, Счёткин получает свою долю и бежит из страны. Этот рейс ему понадобился, чтобы вырваться из Омска. Бикреев считает, что Мэри положила глаз на золотой резерв; значит, она сидит в Иркутске, готовит восстание; встреча Счёткина и Мэри должна случиться именно там. Но вряд ли Счёткин намерен останавливаться в Иркутске. Он взял в команду своих подельников, все ведут себя уверенно и нагло. Похоже, он собрался угнать поезд, всерьёз полагая, что я ему не помеха: штабной офицер, после ранения, разочарованный, опустошённый переменами в стране. Значит, план Счёткина расстроился, бриллианты потеряны, и он решил удовлетвориться золотом. Есть только один способ проверить эту версию: пустить события на самотёк.

Кстати о бриллиантах. Коллекция, помещённая в чёрный кожаный саквояж с монограммой жёлтого металла в виде букв «N.B.», оценена в тридцать миллионов фунтов стерлингов. Куш довольно крупный даже по меркам революций. Следовательно, в круг подозреваемых попадают все герои нашего времени: большевики, анархисты, монархисты, либералы, эсеры всех мастей, иностранные вояки, дезертиры, бандиты и местное ворьё.

Напоследок я пробежал глазами длинный, снабжённый всеми регалиями список исчезнувших камней. Коллекция состоит из бриллиантов чистой воды весом от тридцати каратов. Звезда собрания ― безупречно чистый жёлтый бриллиант октагональной формы о шестидесяти пяти гранях, весом в девяносто три карата. Он назывался «Ведьма»; в легенде было специально отмечено, что этот камень принадлежал Чингисхану. Мне известен лишь один бриллиант с таким описанием и историей. Он назывался Идоган, у монголов это слово означает как раз шаманку или ведьму. Я никогда не видел этот камень, знаю только его легенду. В мире осталось два человека, имеющих о нём представление: профессор Токийского университета Хамао Саката и я, автор этого скромного мемуара.

Придётся рассказать о себе по порядку.

* * *

Я родился в 1884 году в Петербурге, на Литейном. Бедных родителей моих я не помню – они погибли, едва мне исполнился год. Меня усыновил друг отца генерал Безсонов, мрачноватый бездетный вдовец. Я знал, что он служит в разведке, но идти по его стопам даже не думал. Это ремесло казалось мне тёмным, а счастье виделось в блестящей жизни гвардейца. Узнав о моих планах, Безсонов только пожал погонами и устроил меня в Пажеский корпус.

Мои отроческие воспоминания ярки и несколько тривиальны. Переполненные небом высокие окна, золотые вагоны дворцовых анфилад… Многие расскажут вам примерно то же. Я преуспел в атлетических занятиях и тактике. В библиотеке перечёл всё, что относилось к войне. Ночные бдения с книгами при свете свечи не прошли даром – ко мне приклеилось прозвище Богомол, от него уже не избавлюсь.

Как-то раз в летнем лагере, где мы, юные пажи, изнывали от скуки и свежего воздуха, в одном французском журнале я нашёл статью о Чингисхане. Впервые я прочёл о нем что-то хорошее, и тотчас он стал моим кумиром. Я разглядел его в степном полынном ветре, в медном сиянии скул, блеске отваги и Вечного Синего Неба. Жизнь императора монголов была загадкой, а смерть увела тайну в вечность, ведь никто не знает, где покоится его прах. Я поклялся найти его могилу.

По выпуску из Корпуса я был определён в Лейб-гвардии Финляндский полк. Мы стояли в Петербурге; дни летели быстро и легко и как бы помимо воли. Скачки, актрисы, липкие перья перепаханных душных перин, пустые, ненужные ссоры. Так я встретил майский вечер 1904 года, резко повернувший мою жизнь.

Играли в карты у полковника Виленского. На даче под Красным Селом собралось около девяти гостей. Мне проиграл молодой атташе британского посольства и, к общему изумлению, отказался платить. Впервые в жизни мне бросили обвинение в грязной игре, выход был один – поединок. Англичанин не отказался, но забегал, запаниковал, и слух обо мне как о жестоком убийце дипломатов достиг полкового начальства. К месту поединка, на берег заболоченного озера, которому никто не удосужился придумать название, он не явился. Зато приехал начальник штаба капитан Бикреев, друг отца и мой давний советчик, и прочитал мораль: