Юрий Нагибин – Трудное счастье (страница 23)

— В-вах! — причмокнул цыган. — Какие красавцы кони! А бедному цыгану никто коня не даст… коли он сам не возьмет! Ну, так по рукам, молодец?

И тут решение само возникло во мне.

— А вы взаправду часы дадите?

— Свои отдам, — ответил цыган, поигрывая цепочкой.

— Мне бы только мать уговорить… — пробормотал я, почесывая в затылке.

— Смотри поторапливайся! Наш табор дорогу любит. День-другой и поминай нас, как звали!.

Эти слова лишний раз убедили меня, что Баро Шыро замыслил «дело», а взгляд, брошенный цыганом на артельных коней, был красноречивее всяких слов.

Я со всех ног бросился к Гвозденке, но по дороге вспомнил о нанесенной мне обиде и свернул к Тимоше. Но встречи с Сергеем мне избежать не удалось. Наш комсомольский секретарь как раз находился у председателя. Оба работали над картой артельных полей. Отступать было поздно, да и странное дело: при виде Гвозденки я не только не испытал враждебного чувства: напротив, будто обрел точку опоры.

— Ты знаешь, какой табор сюда пришел? — выпалил я с порога. — Табор Баро Шыро!

— Ну и что?.. — недоуменно пожал плечами Гвозденко.

— Забыл? Я ж рассказывал: конокрады… разбойники… бабушку убили, дядю Петю убили!..

— Ох, мать честная! — хлопнул он себя по лбу. — Конечно же, помню! Айда в милицию!

— В милицию? А что тут докажешь? Да и не в том дело! — сказал я с досадой. — Пойми ж, они конокрады, они наших коней видели!

Гвозденко усмехнулся:

— Ах, вот ты о чем! Да нешто осмелятся они? Не те времена, да и сторожат крепко табун…

— Погоди! — перебил его молчавший до того Тимоша. — Экой ты скорый! «Не те времена… не осмелятся»!.. А ну-ка осмелятся? Что тогда? Нет, это дело надо всерьез обмозговать, в конях вся жизнь коммуны…

Но «обмозговать» мы ничего не успели. Дверь распахнулась, и в маленькую Тимошину горницу вошли, вернее, втиснулись Агафон и Петрак. Агафон стрельнул в меня черным глазом, подошел к председателю и, наклонившись, сказал таинственным голосом:

— Дело есть, Тимофей Иваныч.

— Говори.

Черный глаз снова стрельнул в мою сторону:

— При посторонних не стану.

— Тут все свои, — пожал плечами Тимоша.

— А которые таборные?.. — протянул Агафон.

Я вскочил, сжав кулаки.

Гвозденко быстро встал между нами.

— Коля — наш друг, друг и товарищ, — сказал он очень медленно и тихо. — И если ты, Агафон, еще раз позволишь себе такое, — вылетишь из комсомола к чертовой бабушке! Понятно?

— Понятно, — хмуро повторил Агафон, но глаза его, обращенные ко мне, словно бы потеплели.

— Выкладывай ты, Петрак, — спокойно сказал Гвозденко, садясь на свое место.

— Что-то наше кулачье зашевелилось, — проговорил Петрак.

— Это в каком же смысле?

— А в таком, — решительно вмешался Агафон. — У Буртовского целая сходка! Там и Карачун, и Крамарь, и Зябликов, вся сила!

— Так, так… — задумчиво протянул Гвозденко.

— Конечно, — размышлял вслух Тимоша, — они могли собраться просто выпить и закусить. Но не такое сейчас время — гулянки устраивать. В укоме мне сказали, что на юге кулацкие мятежи начались.

— И товарищ Алексей о том же говорил, — вставил Гвозденко.

— Может, пугануть их кирпичиной? — предложил Агафон. — Так сказать, разведка боем.

— Стоп! — сказал Гвозденко. — Слежка поручается Петраку и Нагорному. Ты, Агафон, для этого не годишься.

— Я?.. Да ты что — с шариков съехал?

— Горяч ты, Агафон, а тут осторожность требуется.

— Ладно, не размазывай! — мрачно отозвался Агафон. — Как надо, так и сделаем. Пошли, хлопцы!..

Дом Буртовского стоял в глубине густого яблоневого сада, засаженного в междурядье малиной и смородиной. Молодые, клейкие листочки казались изумрудными в слабом свете месяца. В отличие от других деревенских домов, этот дом стоял на высоком бутовом фундаменте, и даже рослому Агафону не дотянуться было до окна. К тому же небольшой квадратик света, падавший на землю из единственного глядевшего в сад окошка, вдруг отсекся: видимо, хозяин задернул занавеску.

Мы решили было осмотреть дом с фасада, но тут близ крыльца выросла чья-то крупная фигура. Мы залегли в траве. Человек огляделся и тяжело поднялся по ступенькам.

— Хлобыстов! — шепнул Петрак. — Ишь ногу волочит!

Что ты, дура! — шепнул Агафон. — Это сам Корниенков. Хлобыстов ростом пониже.

Я промолчал, но готов был голову прозакладывать, что это Овсей Ермолин.

В это время у крыльца сошлись еще двое.

— Чумак и Веремейко, — сказал Петрак.

— Веремейко — правильно, — подтвердил Агафон. — А другой — Митька Слегин.

— Чего там Митьке делать, он же бедняк…

— Бедняк, а не в коммуне…

— Тс-с, хлопцы! — остановил я готовый разгореться спор. — А что дальше делать будем?

— В занавеске есть щелочка, — сказал Петрак. Если Агафон подсадит меня…

— Почему это тебя? Я легче…

— Это еще как сказать!..

— Чего спорить? — вмешался Агафон. — Обоих подсажу — силенки хватит.

Немного выждав, мы неприметно подобрались к окошку, глядевшему в сад. Агафон пригнулся, упершись ладонями в колени, а мы с Петраком взобрались к нему на плечи. Я был ловчее и первым завладел щелью.

В гостях у Буртовского оказались и Веремейко, и Чумак, и Карачун — словом, все заправилы Миллионовки; не было лишь Овсея Ермолина. В стороне на лавке сидел Митька Слегин.

— Ну что они там? — послышался нетерпеливый шепот Агафона.

— Пьют… — тихо отозвался я, повернувшись лицом к Агафону.

Петрак воспользовался этим и завладел щелью.

— Как — пьют? — спросил Агафон.

— Как все люди, из кружек…

— А кто там есть?

— Вся сволочь…

— И твой родственничек в их числе? — хихикнул Агафон.

Я, не отвечая, наступил Агафону на ухо.