Юрий Нагибин – Павлик (страница 20)

Захватив несколько экземпляров газеты, Павлик поспешил в отдел. Хотя он лишь наломался на жестких рулонах бумаги, спать ему совсем не хотелось. Улицы городка давно приняли обычный дневной вид. Исчезли немногочисленные горожане, тротуарами и мостовыми завладели военные шинели и полушубки. Мчались, гремя бортами, разболтанные страшными приволховскими дорогами полуторки и трехтонки, медленным ходом тянулись к фронту обозы…

— Как настоящая! — воскликнул Гущин, принимая из рук Павлика остро пахнущий краской лист.

Подобные минуты у батальонного комиссара Ржанов в шутку называл «взорлением»: ноздри Гущина раздувались, бледные щеки окрашивались румянцем, он вскидывал плечи и весь как-то топорщился, будто собирался взлететь. Было что-то очень хорошее и детски-чистое в том, как батальонный комиссар отзывался на «сюрпризы».

— Знай наших! — Гущин сияющим взглядом призывал сотрудников разделить его торжество. — Газета, а? Настоящая газета! — и он жадно впился в текст, хотя знал едва ли не наизусть все материалы.

— Погоди, батальный! — раздался голос Хохлакова, и с таким видом, точно отбирал у расшалившегося ребенка опасную игрушку, Хохлаков взял из рук Гущина газету. — Товарищ Шапиро! — это прозвучало как приказ на поле боя.

Из-за письменного стола выметнулся маленький, очкастый Шапиро и протянул Хохлакову свежую папку с давленными буквами на обложке: «Soldaten-Front-Zeitung».

— Вот и конвертик для первенца! — пропел Хохлаков и заключил газету в папку, будто кинул в тюремную камеру прекрасное, полное жизни и радости существо.

Павлик сердито взглянул на Хохлакова, достал из кармана прибереженный экземпляр газеты и положил его перед Гущиным.

Рабочий день кончился, но сотрудники «Фронтовой-солдатской» не торопились оставить редакцию. Разговор завязался сам собой. Началось с того, что Кульчицкая обнаружила в тексте опечатку, и Ржанов, выгораживая Беллу, принял вину на себя: он дал ей бледный оттиск, а подписывал полосы почти в невменяемом от усталости состоянии.

— Опечатка что! — сказал Енютин. — Они и в «Гудке» бывали. Была бы погудка верна!

— А ведь правильно! — вскинулся Павлик. — Давайте подумаем: не слишком ли благодушен тон нашей газеты? Мы должны говорить… ну, как победители, а не заигрывать с немецкими солдатами!

— Для победителей мы несколько далеко от Берлина, — кисло заметил Вельш.

— Ну и что же? Ведь мы обязательно там будем!.. И это должно определять самый тон нашей газеты.

— Я согласен с Павликом, — вмешался Ржанов. — Учтите, Вельш, мы имеем дело с немцами, которые еще не пришли в себя после двойного разгрома под Москвой и под Тихвином. Для них это не просто временные неудачи, это провал блицкрига, то есть всей гитлеровской военной концепции. Немцы привыкли к легким прогулкам по Европе, а у нас их впервые стали бить, и бить жестоко. Заодно обнаружилась и полная их неподготовленность к зимней кампании, вы же сами видели, как скверно одеты пленные. — Ржанов повернулся к Павлику. — Однако это не имеет ничего общего с шапкозакидательством…

— Я понимаю, — чуть покраснел Павлик. — Я хотел только сказать, что уверенность в победе должна ощущаться в подтексте наших статей и подборок, в самой подаче материала. Разговор с немцами должен быть без слюней… Разве не так?

— Бесспорно!

— И вот еще… Задача нашего фронта — освобождение Ленинграда, а у нас о Ленинграде ни слова. Город живет, борется, его дыханием должна быть пронизана газета!.. — Павлик в увлечении вскочил с места. — Фрицам внушают, что Ленинград зажат намертво, что в нем остановилась всякая жизнь. И вдруг — простая хроника, без комментариев: в филармонии — симфонический концерт, в оперетте — «Марица», в кино — «Секретарь райкома», в лекционных залах — доклады, дискуссии, выступления писателей! Тут и Шидловскому есть что делать: пусть присутствует в газете живой образ города!..

— Ваши мысли, Павлик, превосходны, и мы еще вернемся к ним, — в голосе Ржанова звучало легкое нетерпение. — Но через три дня мы должны выпустить очередной номер, а набирать его некому.

— У нас же есть некоторый опыт… — начал было Павлик.

— Не пойдет! — перебил его Ржанов. — Штурмовщина хороша один раз. Надо что-то другое придумать.

— А что придумывать, — сказал Петров. — Мне подавайте наборщика, или я не отвечаю за график.

— Запросите Москву, — предложил Белый.

— Улита едет, когда-то будет!

— А пусть этот психованный отдаст обратно Борисова, — сказал Енютин.

— Как же, отдаст его Корниенков!

— Доложите начальству. Подумаешь, принц какой!

— Хуже принца, — усмехнулся Ржанов. — Он вольнонаемный, к нему не подступишься…

— А что, если поискать в городе? — осенило вдруг Павлика. — Тут же выходила районная газета, может, кто из работников и остался?

— Что же, это дельно, — согласился Ржанов. — Вот и займитесь этим, Павлик…

Дальнейший разговор был прерван появлением Шапиро. Он вошел решительный, мрачный и, не здороваясь, уселся на табурет посреди комнаты. Всех удивила развязность деликатного до робости корректора.

— Пять диоптрий! — проговорил Шапиро и вдруг скинул очки. — Ни в пехоту, ни в артиллерию, ни в танкисты, никуда… Отец вступил в ополчение, и вот — нет старика! А сыночек в альбомы пишет… стихи в альбомы! — он усмехнулся и провел рукой по глазам, будто снял паутину. — Товарищ Вельш! — сказал он громко и привстал с табурета. — Как старшего прошу… пошлите на передовую… Не могу больше! — он ударил себя кулаком в грудь.

— При чем тут я? — испуганно и брезгливо дернулся Вельш.

— Не хотите… — мрачно проговорил Шапиро и тронул ремень, перетягивающий в рюмочку его худую, субтильную фигуру. — Туговат стал, полнею… на хохлаковских хлебах…

Павлик глядел на Шапиро со жгучим любопытством. Похоже, Шапиро испытывал сейчас то же, что пришлось испытать ему, только с еще большей остротой. Шапиро, потерявшему на фронте отца, верно, через край невыносима и оскорбительна была та мнимая работа, какую его заставляли делать. Конечно, и должность корректора не бог весть что, но это все-таки не фальшь, не обман, а нужное и полезное дело. Видимо, хохлаковщина, как пуля живому сердцу, чужда и враждебна всякой здоровой человеческой душе. А ведь это они с Ржановым предали Шапиро, не нужно было отдавать его Хохлакову…

Придя в себя, Шапиро надел очки, встал с табурета, как-то горестно ссутулился и, пряча взгляд, быстро вышел из комнаты. Следом за ним потянулись к выходу и остальные. Сначала шли тесной гурьбой по главной улице, первыми отсеялись Енютин с Петровым, затем Кульчицкая, наконец, Вельш и Шидловский. Ржанов предложил Павлику вместе проводить Беллу, она отыскала себе жилье где-то в стороне железной дороги.

Ночь была теплая, ясная, едва народившийся месяц не мешал чистому, яркому блеску звезд, тихий, нагретый ветер нес запах пробуждающейся земли.

— Ох, как пахнет весной! — сказала Белла и засмеялась своим легким, беззаботным смехом.

— Ну да, весной! — подхватил Ржанов. — А где же наша с вами весна, Павлик? До чего же неправильно мы живем, друзья! Скоро День Красной Армии, давайте соберемся и проведем вместе вечер. Раздобудем бутылочку вина, у нашей хозяйки есть патефон…

— Потанцуем? Поваляем дурака? — насмешливо отозвался Павлик. — Так, кажется, это называется?

— И этому человеку двадцать три года!.. Скажите, Белла, вы тоже принадлежите к молодым старичкам?

— Вовсе нет! — воскликнула Белла и снова засмеялась юным своим смехом. — Я готова и выпить, особенно по такому случаю, и потанцевать, и даже… — она с вызовом взглянула на Павлика, — повалять дурака!

— Да нет, и я рад… — пробормотал Павлик.

— Итак решено, в субботу вечером соберемся у нас! — заключил Ржанов. — Вельш как раз дежурит в отделе, а Шидловский в редакции. Вот только где винца раздобыть?

— Мама дала мне с собой бутылочку портвейна, — сказала Белла.

— Ну и отлично!..

Они подошли к домику Беллы, остановились у калитки.

— Зря вы поселились так близко от железной дороги, это ж мишень для фрицев, — сказал Ржанов.

— А я и не боюсь бомбежки, — и Белла по очереди протянула им маленькую суховатую руку.

На обратном пути они некоторое время молчали, затем Павлик сказал:

— Что-то не лежит у меня душа к этой вечеринке…

— Нужна же какая-то разрядка! — отозвался Ржанов. — Неужто вам не хочется немножко отвести душу, поцеловать милую девушку?

— Поцеловать?..

— А почему бы нет? Мы не третьеклассники. Белла, по-видимому, человек легкий, без всякого ханжества.

— Вы будете целовать Беллу, в чем я не очень уверен, а мне что делать? Какая же роль отводится мне?

— Вот святая простота! — Ржанов с искренним изумлением посмотрел на Павлика. — Да Белла только ради вас и придет!

— Ради меня?..

— Разве вы не заметили, как она смотрела на вас, когда вы развивали высокие мысли о газете? Эх, Павлик, Павлик!.. А моей дамой будет Оленька, машинистка отдела… — Ржанов невесело рассмеялся.

В эту ночь Павлик долго не мог уснуть. Странно, еще вечером он почти не замечал этой миловидной девочки с смуглой кожей и голубыми глазами, а сейчас думал о ней с волнением и смутной надеждой. Павлик закрыл глаза, и ощущение ее близости стало острее и явственнее, и он не стыдился его, спокойно, полно и радостно отдавался ему, потому что оно не имело никакого отношения к Белле: с ним опять, как всегда, была Катя, ее тепло, ее запах, ее руки, губы. И утром он проснулся с чувством, что Катя тут, рядом с ним. Он различал контуры ее тела под простыней, ощущал тяжесть ее головы на своем плече, затем она столь же зримо и осязаемо стала покидать его и наконец исчезла. Павлик посмотрел на оставленный ею краешек постели, и ему почудилось, будто он угадывает легкую вдавлинку от ее тела. И тут он вспомнил, что до сих пор не ответил ей…