Юрий Мори – Пустой человек (страница 55)

– Три часа ночи, пацаны. Чего расшумелись? В коридоре слышно.

Димка снова смеется:

– А что, Язва не спит?

Язва – это медсестра. Она сегодня как раз на ночном дежурстве. Прозвище приклеилось намертво и бережно передается от уходящих поколений новым пассажирам экспресса. Так-тоона ничего, но с похмелья лучше бы не общаться. Разумеется, с ее похмелья – у нас пить нет ни сил, ни желания.

– Спит… – Леня громко топает в проходе между кроватями. – Накатила, небось, и в люлю.

Димка снова хихикает. Его каждый день навещает невеста, рассказывает о пользе позитива и вере в будущее. Он верит. Я даже завидую людям, которые во что-то верят. Им, наверное, легче пережить встречу на приближающемся вокзале с уставшим ангелом и не менее поникшим от трудов бесом.

– Как там сортир, все на месте? – я слышу, что Димка берется за костыли.

– На месте… – ворчит Леня, устраиваясь на кровати. – Куревом воняет из женского. Опять Язва дымила или девки из второй палаты.

Я понимаю, что рука сама не пройдет. Шуршу блистером анальгина и выдавливаю сразу две таблетки. Гулять так гулять. Укол на ночь уже перестает действовать и меня ждет невеселое ожидание позднего зимнего рассвета. Нет уж.

– Две? – догадывается Леня. – Вредно же. Печенка отвалится.

Тут уже я смеюсь, одновременно провожая взглядом нелепую трехногую фигуру: Димка протискивается к двери, открывает ее костылем и выходит в коридор.

– Только о печенке мне и заботиться, Лень…

Мы здесь все на «ты». И без отчеств. Здоровый мужской коллектив, спаянный похожими проблемами.

Через двадцать минут я обдумываю тяжелой головой сразу три вещи: руку отпускает, пора в туалет и куда, собственно, делся Димка? Он некурящий, так что… Черт, а если упал? Отсюда не слышно, а сам встать не может!

Я подскакиваю на постели, ищу очки среди коробок с лекарствами на тумбочке, и выхожу из палаты. Нога опять онемела, я слегка припадаю на нее, но иду. Тридцать шагов, два поворота. Дверь в мужской закрыта, я почти врываюсь внутрь. Мне страшно. В кои веки, со времен диагноза и операции, страшно не за себя: за Димку. По дороге в голове у меня крутится картинка: а если?.. И как помочь? Как снимать, если на оконной ручке – больше там негде?

Две фанерные дверки, охраняющие уединение с унитазами, прикрыты. Третья – настежь. Торчат концы костылей и единственная Димкина нога. Я подбегаю ближе и заглядываю: слава Богу, живой! Живой пассажир…

Он плачет. Сидит и молча плачет, не издавая никаких звуков. Просто слезы текут по лицу, капают на футболку, оставляя неровные темные пятна.

Я стою и молчу. Нечего здесь сказать. Мне бы кто-нибудь что сказал, только нет нужных слов. В тишине больничного туалета мне слышится перестук колес на стыках рельс. Легкое покачивание вагона – или это меня уже ведет от избытка лекарств? И тяжелый запах креозота в воздухе, перебивающий застарелый табачный смрад, мочу и хлорку. Запах путешествия отсюда в никуда.

Ролевые игры

От окошка вверху света почти нет. Решетка половину сжирает. Ничего здесь толком не видно, да и смотреть не на что – каменный мешок. Груда соломы на полу, гнилой, кислой. В такой и мыши завестись побрезгуют. Потому их тут и нет. Никого здесь нет, кроме меня. Цепь лязгает. Один конец в стену вмурован, наглухо, второй, – с кольцом, – на ноге. Кузнецу пришлось сюда спускаться, в камере меня приковал. Ему не привыкать. Только кузню тащить тяжело было, чуть не выронил, но это – не мои заботы.

Мне бы не сдохнуть ненароком, а в цепях или без – все равно.

Один раз в день внизу двери открывают заслонку, суют миску с дрянью. Что свиньи не дожрали, можно и мне дать. Лапша какая-то все время, говном кошачьим воняет. Иногда кувшин с водой. Пока посуду не вернешь, стоят там, за дверью, ждут. Я сперва глупый был, не отдавал дня два. Так эти дни и не давали жрать. Дрессировали, умельцы. Еще в камере вонь стоит. Деваться некуда, стараюсь в угол отойти, но цепь…

Попался я глупо, конечно. Облава казалась смешной: трое на машине, еще пятеро загонщиков пешком, и собаки. Машине с дороги никуда, этих-то можно было вычеркнуть, если близко к просеке не лезть. Собак я отпугнул, не велика беда. А вот с загонщиками оплошал – первому шею свернул, а еще двое успели отстреляться. И ведь не пулями, с ними проще, а какой-то дрянью с иголками, издалека. Потом еще пара подошла, помогли скрутить – я уже отключался. В себя только здесь и пришел, когда кольцо клепали.

Неделю сижу, позвякиваю цепью, провонял весь. Что ожидать – непонятно. Хотели бы убить, там, в лесу, все и кончилось. Видимо, нужен. Кому, зачем – одни вопросы…

– Цепь короткая, но вам лучше не подходите! – Топот за дверью, замок заскрежетал. Гости дорогие, чертовы хозяева, мать их за ногу.

– Не ссы, понимаю, – отозвался кто–то. По голосу – барин такой, привык командовать. – А вы пошли нахрен. Разговор не с вами.

– Как скажете, шеф, базара нет! – снова топот, а дверь с пинка нараспашку.

И на вид силен мужик, но напрасно не рискует, в дверях встал. Ростом метра два, рубаха почти до пупа расстегнута, на лохматой груди цепочка в палец толщиной.

– Здорово, пацан! – Это он мне, что ли? Вроде, больше некому. – Немаленький ты, реально!

– Здорово… – У меня-то голос пониже, почти рычу. Один турист с джигурдой какой-то сравнил. С перепугу. – Чего надо-то? Схватили мирного человека, повязали.

Мужик хохотнул:

– Дело есть, пацан. Ролевые игры, слыхал?

– Ну, это…

– Да пофиг! У меня, короче, дочка есть. В смысле, две их, но старшая в Лондоне учится. А младшей я хочу сделать подарок. Если получится, будет охренеть, в натуре.

Мужик замолчал и смачно почесался, словно он тут неделю сидит, а не я.

– А я при чем? – я тоже скребусь вовсю. Чешется все, зудит.

– Вонючий ты больно… – невпопад говорит мужик. – Хотя… Отмоем. Душ, шампунь всякий, решаемо. У тебя аллергии нет?

– Хрен его знает, – честно отвечаю. По делу. Знать бы еще, что такое «лондон», «лицей» и «аллергия».

– Значит, нет, – решает мужик. – Короче, делай все, как я скажу, и свободен. Только чутка накосячишь – пристрелю. Понял?

Я киваю. Ничего не ясно, кроме угрозы, но дело пахнет свободой. Значит, я со всем согласен.

– Короче, слушай сюда…

На день рождения папа обещал такое, такое… А что – неизвестно.

Кристина расспрашивала и так, и эдак. Один раз плакала. Но папа суровый, когда надо. Сказал сюрприз, значит – сюрприз. Год назад лошадку подарил, пони Обаму. Смешная такая, когда морковку жует. Конюх Витек Кристину подсаживает, и она катается на Обамке по двору, между гаражом, баней и домиком для прислуги. А до этого – замок сказочный, японский, занял половину зала для гостей. Зато все офигели, даже Маринка, у которой папа депутат. В замке сам загорался свет в окошках, выходили забавные фигуры, принц с принцессой.

– Кристи, а ю реди? Гости собрались, дарлинь! – Это гувернантка, мисс Рейчел. Она хорошо говорит по-русски, но постоянно вставляет родные слова.

– Да, иду! – Кристина вертится перед огромным, во всю стену детской, зеркалом. Розовое с белым платье от Диора красиво смотрится с бриллиантами. – Папа обещал сюрприз!

– Е дэдди способен на многое, – с улыбкой отзывается мисс Рейчел. – Я успела заметить.

Полный зал гостей! Взрослые отдельно, у входа охранники, как обычно. Дети собрались возле замка – многие до сих пор завидуют, ну и пусть!

Часть зала огорожена чем-то вроде сцены: массивная деревянная рама, ступеньки, приподнятый пол и тяжелый бархатный занавес. Темно-красный с золотой вышивкой из двух цифр – 1 и 0.

– Кристи! Крис! Хеппи безди ту ю! – навстречу бежит Маринка с подарком, за ней остальные. Взрослым разносят шампанское, мама о чем-то беседует с тетей Викторией, в центре зала стоит папа.

Он доволен, хитро улыбается и смотрит на дочку.

– Друзья! – на весь зал грохочет он. – Десять лет – раз в жизни, в натуре! Первый юбилей, если что. И я подумал – это должно запомниться, не просто камушки-платина в подарок. Не поверите, ночами не спал, в интернете рылся, как заводной. Но ведь придумал, ну!

Кристина обнимается с Маринкой, принимает завернутый в цветастую бумагу подарок. Рядом с ними стоит мисс Рейчел с небольшим подносом; девочка небрежно бросает подарок на него.

Главное – что там приготовил папа!

– Были варианты… – папа привычно потирает руки. – Хотел слона выписать, азиатского. Круто, но уже было, в натуре. Машину рано. Запарился думать. И решил подарить ребенку сказку!

– Дюймовочку? – ржет дядя Феликс. Он приехал уже пьяный, как обычно, поэтому самый шумный. – С кротом?

– Да пошел ты! – сбивается с мысли отец. – Нет. Короче, сейчас все сами увидите! Хлопаем!

Раздались сперва отдельные, потом усилившиеся аплодисменты. Взрослые и дети напряженно смотрели на занавес. Не хлопала только охрана, внимательно поглядывающая по сторонам.

– Начнем! – крикнул папа и половинки занавеса поползли в разные стороны. Зазвенели колокольчики, тонко заныла что-то классическое скрипка. – С днем рождения, Кристи! Это все – для тебя!

На сцене был кусок леса: густые деревья, кусты, невысокий холм посредине, поросший травой. Словно вырезали все это волшебными ножницами и влепили в загородном имении.

Но главное было на холме – там рос неведомый красный цветок с тарелку размером, а рядом с ним лежал… Лежало… Хрен его знает, находилось типичное чудище лесное – метра три рыжего с белым меха, изогнутые когти на четырех лапах, то ли медвежья, то ли волчья голова. Впечатляло оно, в общем.