Юрий Мори – Пустой человек (страница 57)
Барышня сплевывает кровь на пол:
– Ну ладно. Сам виноват!..
Странно. Ей бы испугаться, а прозвучало с вызовом. Угрожающе прозвучало, прямо скажем, как змея зашипела. То ли каждый день ее бьют, то ли наоборот. Второе логичнее, иначе бы в синяках была.
Борисыч стащил джинсы и бросил их на пол, сверкая худым задом. Забавный он, если меня спросить. Ног мало, да и шерсти кот наплакал.
– Че пугаешь, овца? Ментов вызовешь? Так у нас все полюбовно. По взаимному, твою мать, согласию. Мы тебе бухлеца, ты нам поиппца. Вон и Крот подтвердит.
– Сам виноват, сам! С-с-сам… – шипит девушка. Странно, но теперь она идет на врага. Атакует, вовсе не прикрываясь. Борисыч и так дураком выглядел, а теперь еще и испуганным.
Забьет он ее сейчас, от страха и забьет.
У девушки закатываются глаза – одни белки светятся между век, аж меня пробирает. И шипит она, свист стоит как от прорвавшейся трубы, я однажды так чуть не сварился прямо на паутине.
– Ты чего, психованная? Вот, на хрен, связался… – бормочет полуголый Борисыч. Он сам не знает, что дальше делать. Был бы пьянее, все равно бы накинулся, а так – страшно ему. Да что ему – даже я судорожно перебираю волосатыми ногами по трубе. Беда совсем. Бежать надо.
А не могу бежать-то! От этого шипения внутри все застыло, сковало, как от холода.
– С-с-сюда! – вырывается сквозь свист и шипение. Одно слово, а меня тащит к ней, как магнитом. Спасибо, ноги свело, не иду. Пара случайных мух, оказавшихся на свою беду в подвале, летят к ней, врезаются в лицо и падают под ноги. Борисыч опускает руки, разжав кулаки, и делает шаг вперед. Чуть не спотыкается об ящик, но переступает его. Еще. Совсем вплотную к ней.
– Вс-с-се! – на какой-то жуткой ноте заканчивает она. Свист обрывается, как и не было. В подвале снова тишина, но теперь страшная. Неестественная.
Я вижу, как от девушки тянутся завитки дыма, плотные, извивающиеся как щупальца. Все больше и больше, оплетают тело несостоявшегося насильника, проникают в него. Некоторые пробивают насквозь, выходят из тела, чтобы сразу сплестись дальше. Два особенно гибких завитка – напрямую из ее глаз в его, словно связывая людей нерушимыми узами. Непростая барышня, клянусь хелицерами, ох, непростая…
Борисыча начинает мелко трясти. Эдакая пляска под неслышимую музыку, что само по себе пугает. Завитки дыма становятся все плотнее, материальнее, словно алкаша облили густой смолой. И эта мумия стоит и трясется, как пьяный электрик, схватившийся за фазу.
– Любочка… Люба! – глухо, как с завязанным ртом говорит Борисыч. – Я скоро… Я пить брошу! Клянусь, в натуре!..
Слова все неразборчивее, будто он тонет в этой странной черной дряни: смола не смола, краска не краска. Я же не специалист. Мне бы от своего ступора отойти.
Снова трамвай где-то неподалеку. Я его и не видел никогда, просто знаю, что он есть. Что он едет. Везет, наверное, кого-то по их важным делам. Или не важным. Но эти люди двигаются, пусть по кругу и без смысла, а мы здесь застыли как мухи в коконах.
Черное облило мужскую фигуру полностью, с головы до ног, даже резиновых тапок уже не видно. Точно – мумия. И трястись перестал, и уже никого не зовет.
– Иди-ка сюда, – неожиданно звонким голосом говорит девушка и поднимает глаза. Зрачков по-прежнему нет, но белки густо налились кровью. Мне даже кажется, что они светятся, но это от испуга. Наверное. Она смотрит прямо на меня, как бы я ни был мал. – Выпить не дали, так я по-другому развлекусь! Будем из тебя чудовище делать.
Я быстро спускаюсь вниз. Теперь никакого торможения, никакого испуга. Меня тащит к ней неведомая сила. Паутина. Тумбочка. Я почти соскальзываю на пол. Подвал вокруг меня меняется с каждым шагом. Из привычной огромной пещеры он превращается в довольно тесную клетушку, плотно набитую трубами, ящиками, разным мусором под ногами.
Я с хрустом давлю ящик, попавшийся под ноги. Я уже размером почти с черную мумию перед моей богиней, все также буравящей меня красными глазами. Вот я уже с него. Каждый мой шаг делает залитого смолой Борисыча все меньше и меньше. Он оплывает, как снеговик весной под палящим солнцем, теряет и форму, и размер. И, как я понимаю, содержание.
Когда я подхожу вплотную к девушке, его уже нет – просто темное пятно на полу, впитывающаяся в землю краска, от которой пахнет креозотом. Странно, но я теперь чувствую запахи. Все-все: от затхлости подвала до волнующего парфюма девушки и долетающего с улицы аромата раскаленного асфальта. Я чувствую и знаю их все. Теперь.
– Что бы ты хотел, паучок? – спрашивает девушка. Я теперь выше нее, но все равно смотрю снизу вверх. Как на самую сильную и самую главную в этом мире.
Говорить я не могу, но она с легкостью читает мои мысли. Читает и начинает смеяться:
– Трамвай?! Но зачем он тебе? Мы могли бы дождаться ночи и славно поохотиться. Только ты и я.
Я чувствую ее невысказанное желание, протягиваю ногу и когтем цепляю так и позабытую всеми сумку со спиртным.
– Спасибо, паучок! – Она ловко сворачивает пробку с бутылки дешевой настойки и делает один длинный глоток. Потом еще. Пустая бутылка летит в угол.
– Долго хотел? Ну что ж… Иди, я тебя не держу.
Я боком выбираюсь из подвала, едва не выбив дверь, и поднимаюсь по вонючей короткой лестнице вверх. Вторая дверь, приоткрытая, из–за которой бьет неугомонное июльское солнце. Приходится прикрыть часть глаз, чтобы не ослепнуть.
Торопливо жующий что-то Крот попадается уже на улице, по которой я делаю первые шаги. Здесь все необычно – слишком ярко, слишком шумно. Пугает и завораживает высокий голубой потолок с размазанной по нему белесой паутиной.
– Ой, черт… – говорит Крот. Он роняет пакет, из которого сыплются надкусанная буханка, колбаса и пакет майонеза, на землю. На растянутых спортивных штанах растет и ширится мокрое пятно. – Допился…
Мне не до него. Я резким ударом откидываю его с дороги и иду вперед. Не знаю, что дальше, но я должен дойти до остановки и увидеть этот самый трамвай. Каким бы он ни был. Я в любом случае не буду разочарован.
Слишком долго я мечтал это сделать, слушая его музыку.
Пересадка
Иван Евгеньевич закончил читать.
Вздохнул и с видимым неудовольствием бросил письмо на столик, разделявший их с собеседником. Последний, несмотря на двадцатисвечевую лампу, довольно ярко освещавшую кабинет ученого, находился в тени абажура. Граница света и полутьмы приходилась аккурат на короткие щегольские усы, прекрасно подсвечивая волевой подбородок и узкие губы, но оставляя темным все выше.
– Пишут и пишут… Все трое, с кем я поделился задумкой, в один голос отговаривают меня от пересадки. Кудрасов, Ринштейн, теперь еще и этот… Как сговорились!
Собеседник пошевелился. Из тени на профессора сверкнули глаза, будто подсвеченные внутренним пламенем.
– Дорогой мой… Возможно, и сговорились. Это обычная человеческая зависть. Вы – великий хирург, физиолог, равных которому нет ни в Европе, ни за океаном. Конечно, они не хотят ни вашего успеха, ни последующей славы…
Из тени в круг света протянулась рука, постучала о полировку столика папиросой, оставляя табачные крошки. Щелкнула зажигалка, рассыпав облачко искр. Собеседник профессора глубоко затянулся.