Юрий Мори – Пустой человек (страница 53)

– Иди нахрен отсюда, дед! – с трудом выговорил он. – Ни к чему тебе мое боевое оружие. Будет вода прибывать, если ты не сбрехал, хоть застрелюсь сразу.

– Отдай! – решительно рванул автомат дикарь, и ничего больше не оставалось, как выстрелить. Короткая, в три патрона очередь пробила старику грудь навылет. Он закачался, что-тошепча своему Мурзунгу, и упал на спину.

– Допрыгался, пень старый? А мог бы домой шлепать… – спрашивает Серафим у покойника. По понятным причинам ответа нет. Только щелкают клешнями многочисленные крабы, видимо, почуявшие добычу. Они лезут из корзины дикаря, подбираются со всех сторон.

– Вот, начните с него, а меня потом… Потом… – сам себе шепчет Серафим. В глазах у него после короткой борьбы за оружие потемнело, голова начала кружиться.

Не уснуть бы – заживо сожрут! Какое здесь солнце яркое, как давит на глаза…

Крабы, деловито пощелкивая клешнями, полукругом сходятся к двум людям – мертвому и едва живому. Все, кто есть в округе, заслышав сложную мелодию щелчков, в которой есть все – и где лежит добыча, и сколько ее, и кто нашел и гордится, исполняя танец охотника и созывая всех на пир.

– Собирайтесь, братья, собирайтесь! Безволосые с вечной суши в нашей власти! Отомстим! Съедим всех, нас будет больше! Нам станет лучше! Растите, племена, растите! Сюда! Сюда!

Все новые и новые крабы, шевеля усиками и щелкая, стекаются к добыче, хлопая почти человеческими глазами, на которых у последних поколений стали появляться ресницы. Зачатки легких похрипывают при быстрой ходьбе, но помогают оставаться на воздухе подолгу. Передние клешни у некоторых медленно, но верно превращаются в трехпалые манипуляторы.

Да и вообще – со времен ядерной войны крабы заметно поумнели.

Дартс Божий

– Можно подумать, его кто-то выбирал! Он сам туда попал, давно уже. Великий человек! Меня другое беспокоит… – Шурик прикусил папиросу, сразу став похож на хулигана советских времен. Как в кино показывают: кепка на затылке, чуб торчит, беломорина в зубах. Мишка, прости Господи, Квакин. And his own gang.

Щелкнула зажигалка, поплыл густой вонючий дым. Запах навевал мысли о горящих шинах.

Владимир молча пожал плечами. Постучал засушенной в камень рыбой об угол ящика, застеленного газетой, помял ее в руках и начал неторопливо чистить.

– Чего молчишь, Володь?

– Да что тут скажешь… Вроде, все честно. По наследству, типа, власть. Голосование – так, ритуал. А любая власть – от Бога!

Оба привстали, сделав каждый странный жест: помесь крестного знамения с пионерским салютом в сторону огромного цветного портрета в углу. Портрет, казалось, смотрел на них неодобрительно. Лицо, на нем изображенное, было не особо выразительным, но зорко присматривало за всем в огромной стране.

За открытыми воротами гаража, в котором давно не стояло ничего сложнее велосипеда, догорал июньский закат. Трещали невидимые сверчки, где-то далеко за оврагом простучал свою маршевую песню поезд.

Шурик, не спрашивая приятеля, подлил в оба стакана пиво из потертой канистры. Судя по звуку, литра три из пяти возможных они уже усидели.

– Ты вот жалуешься… – степенно проговорил Владимир, отрывая грязными ногтями полоски рыбьей шкуры и складывая их в аккуратную кучку на газете. – А вспомни: кем ты был до Нового Поворота, а? Ме-не-дже-ром! Само слово-то какое гадкое. Вонючее, как твоя цигарка. Впаривал людям ненужное. «Я могу вам помочь?».

Последнюю фразу он произнес мерзким тонким голосом. Шурик аж вздрогнул от неожиданности.

– Вот… – Владимир добрался до просоленных внутренностей и с хрустом разодрал рыбу. – Блин, костью укололся! Так, значит, что… А теперь ты уважаемый человек. На заводе работаешь, заготовки для матрешек вытачиваешь. Империи нужна валюта, да… И все у тебя есть. Не в кредит, а свое!

Он важно поднял вверх указательный палец с приставшими к нему чешуйками.

– Не в кредит, заметь. Все у государства честно арендовано. И оплата разумная, больше всей зарплаты не заберут, не то что банкиры. Кровососы и мироеды. Коты жирные, это Рулевой еще когда сказал, мудрый он.

Шурик вынул папиросу изо рта. Забыл затянуться, она и погасла, сволочь.

– Ну, за Рулевого? Сто пять лет мужику, а крепок!

Они дружно сдвинули стаканы. Были бы стеклянные – звякнули, но пластик только шуршит. Выпили. Взяли по узкой полоске соленой рыбы.

– Аренда – правильная тема, я так скажу, – продолжал Владимир. – Вот гараж, например. Был он какого-то богатея, тот здесь свою «Калину» хранил. После Поворота богатея на фонарь, а гараж – мне. Плачу, радуюсь, есть где пивка попить. Дома-тоне забалуешь, уплотнили нас гражданами с Хлопковых территорий. Мы теперь на кухне живем, все четверо. Теща на плите спит, вообще отлично! Через шестнадцать лет ей на пенсию, тогда сразу отправим на землю. После девяноста самое то продуктами нас обеспечить.

– Так, он, гараж… Это… Для машин, вроде?

– Шурик, ну хорош! Машин нет – чище воздух. Чуешь, как свежо стало в городе? Вот то–то. А председателю некроадминистрации по чину положено, вместе с нагрудной пентаграммой. И начальнику Расхитителей тоже. Миллионный город, заметь, а машин всего две. И те на дровах, что экологично.

Закат перестал гореть, он уже угасал. Небо налилось выпуклой летней темнотой.

– Да я не жалуюсь, Володь… – заискивающе сказал Шурик. – Я размышляю. Знаю, дурная привычка, но вот… О природе власти думаю. Как люди ее получают? Понятно, что от Бога, но ведь какие-то способности нужны?

Владимир поболтал остаток пива в стакане и залпом вылил в щербатый рот. Половины зубов не хватало, но стоматологию давно отменили за ненадобностью.

Ни к чему она рабочему человеку.

– Криминальные у тебя размышления, дружище. Способности какие-то… Я так думаю: это игра такая. Дартс помнишь? Сейчас запрещен, как и само слово, но мы-то помним. Вот, значит… – Он замолчал, разливая новую порцию пива. – Сидит сверху на облаках Господь. Скучно ему, нужно развлечься. Берет одну иголку – это типа смерть, кидает вниз. В кого попала – того и в крематорий, удобрять землю тоже надо. Плодовитая у нас земелька, чернозем, но – зона рискованного земледелия. Как ни крути.

Шурик завороженно слушал друга, но одним глазом нет–нет, да посматривал на портрет Рулевого: не нахмурится ли? Вроде, пока нет.

– Берет другую иголку, это у него любовь. Кидает вниз, сразу двоих пробивает. Стало быть, к свадьбе дело. Комсомольско-богомольской, как положено. А есть золотые иголки, он их редко кидает – это признак власти. В кого попала – того в машине возят, перед тем шапку ломают.

– И в Рулевого так же? – испуганно спросил Шурик.

– В Рулевого – брильянтовую, наверное. С бонусом в виде долгожительства и права принимать только мудрые решения.

– Вот интересная теория у тебя, да…

– А то! Я пока твои же матрешки раскрашиваю, много о чем думаю. Вот и надумал.

Пиво закончилось. Владимир постучал по дну канистры, выбивая остатки пенных капель. Допили молча.

– Ну что, Шурик, по домам? Комендантский час скоро, а завтра на завод.

– Да, Володь, пошли. Хорошо посидели, об умном поговорили. Рыбка, опять же, отменная.

Оставив за спиной тщательно, на шесть замков запертый гараж, приятели пошли по дорожке, испокон веков вьющейся по краю оврага, в направлении города. Внутри них плескалось дерьмовое картофельное пиво, в котором медленно переваривались куски усоленных в смерть карасей, выловленных в очистных сооружениях.

Жизнь была бы прекрасна, если бы не мучительные попытки обоих не забыть содержание разговора. Желательно, дословно: обязательный донос в епархиальную службу безопасности писать надо, хотя друг другу они об этом говорить не станут.

Господь задумчиво посмотрел на них сверху и метнул пару колючих стрел. Шурику – двушечку, а Владимиру – пятерочку.

Чтобы не умничал попусту.

Мурзик

Кассетник хрипит, подавившись пленкой. Звук сперва плывет, а потом и вовсе кончается. На низких нотах.

– Зажевал… – вздыхает Андрей. – Что ж все не слава Богу-то, а?

Вопрос остается без ответа. Не Мурзику же кивать: мол, прав ты, хозяин. Тащи клей и крестовую отвертку – иначе кассету не оживить.

– Что ругаешься, Андрюш? – спрашивает жена. Она что-то готовит, с кухни пахнет блинами и вареным мясом.

– Мятые теперь твои «Арабески», мать. Вот и ругаюсь…

В приоткрытое окно рвется апрельский ветер, теплый, но с ноткой зимней свежести. Северный, что даже в этих краях неприятно. Ветер пахнет дымом, причина которого виднеется в трех километрах от города. Заметная причина – вторые сутки столб дыма… Занавеска надувается и ложится на подоконник, привлекая внимание Мурзика. Котенок настороженно присматривается к цветастой, в синих кораблях, шторке. Вроде и добыча, но что-то не то… Опять же навязчивый запах – смесь битума, пережженного металла и прогорклого масла.

Где-то в городе ревет очередная сирена. Мерзко, как ножом по тарелке, зато громко – мертвого разбудит. А живые и так толком не спят вторые сутки, все же все знают.

Андрей с тоской смотрит на чертеж. Ватман закреплен на столе кнопками, свисая по бокам вниз. То ли лист великоват, то ли столешница не уродилась. Конечно, работать лучше в конторе, за кульманом, но так неохота переться туда в воскресенье.

– Папа! – это уже Виталик, с тубусом от бумаг на плече похожий на американского спецназовца из «Международной панорамы». – Там все еще горит?