Юрий Мори – Пустой человек (страница 40)
Алексей вздыхает и бредет дальше, хрустя ветками под ногами, не ища подходящих тропинок. Просто вперед, через кусты, небольшие овражки с лужами воды на дне, мимо почти облетевших деревьев. Над ним набухает низкими тучами небо, серое как его жизнь, нависает, беременное ноябрьским дождем.
– …царь, царевич, король, королевич, кто ты будешь такой, выходи поскорей, не задерживай добрых и честных людей… – бубнит Алексей под нос. Все равно, что именно говорить, никто не услышит. Можно спеть – пустой лес простит и это. Главное, держать ритм, так легче шагать. – На золотом крыльце сидели царь, царевич…
Он приехал сюда рано утром, вышел из пустой электрички на полустанке из короткой платформы и трех скамеек, спрыгнул на рельсы, спустился по насыпи и пошел в лес. С тех пор и идет – почти по прямой, насколько позволяют прихотливые изгибы местности. Скоро полдень.
Каждый раз, разругавшись с женой, Алексей спит на диване в другой комнате. Потом тихо поднимается на рассвете, стараясь не разбудить супругу, одевается почти в темноте и просачивается из дома наружу. Телефон, бутылка воды в кармане куртки, ключи и немного денег – впритык на пару билетов. Туда и – если повезет не заблудиться – обратно.
Зачем это все?
С особым интересом это спрашивают в машине спасатели, пару раз искавшие Алексея по приметным деревьям и пеленгу телефона.
– Стресс снимаю, – честно, но не полностью поясняет спасенный. – Духи леса, атмосфера. Грибами, опять же, пахнет…
Медик из МЧС задумчиво проверяет рефлексы, снимает с руки явного психа манжету тонометра – сто двадцать на восемьдесят, чтоб я так жил! – и дает добро: выпускайте Берлагу. Идиот, но безобидный. И в суицидальных наклонностях не обвинишь – жить товарищ хочет. Вот и пускай живет.
– Ваш дом? Вот и отлично. Одеяло только верните. – Спасатели переглядываются, но сказать больше нечего. Здоров. Иди с миром.
Он выбирается из тепла машины с оранжевой полосой в холод мира.
– Спасибо вам… – мнется Алексей. Оглядывается на подъезд, потом снова смотрит на бригаду. – Спасибо! Выручили. Я бы там, в лесу, с голоду…
Он начинает плакать. Поворачивается и бредет домой, хотя и не хочет, но – куда еще идти? Домофон пищит, открывая проем в пахнущий мусоропроводом подъезд. Адские врата.
– Я бы здесь остался…
– Нельзя. Ты пришел случайно и должен уйти. Таковы правила.
– Но мне здесь – хорошо! Я здесь на месте, я чувствую!
– Этого места нет. Тебе просто повезло однажды, не больше. Уходи. Захочешь – ненадолго вернешься. Дорога несложная.
– Но… Да к чему?! Что я там не видел: жену? квартиру?! Работы нет, детей – и тех не нажили…
– Здесь оставаться нельзя.
– Но ты же…
– Меня тоже нет.
– И что мне теперь…
– Напейся. Многим помогает.
Густой орешник отмечает начало Того Самого Места. Эти заглавные буквы живут только в голове Алексея, ни на бумажной карте, ни на google maps здесь нет ничего необычного. Лес, полянки, снова деревья. Единственное приметное место в округе – ручей, да и тот километрах в пяти южнее.
А здесь все обычно.
Орешник надо обойти слева, это важно. Однажды он пытался срезать дорогу, как раз потом его и вылавливали спасатели, замерзшего и голодного возле истоков ручья. А Место он тогда найти не смог. Так что слева, только слева.
Далеко вверху растекается полоской след от самолета. В чистом небе он был бы виден полностью, а сейчас, в мареве, пунктиром из перьев в проблесках облаков.
– Там хорошо… – задумчиво говорит Алексей. Орешник остается за правым плечом, теперь вперед, через овраг, и на месте. В Месте. Там, где нужно. – Чемодан и ручная кладь. Стюардессы и обед. А часов через восемь – пальмы и солнце.
Ему мучительно не хватает тепла, а теперь еще хочется есть. Резко, приступом, так, что сводит желудок.
Ничего. Отхлебнуть воды, привычно пролив несколько капель на воротник, и идти дальше. Осталось немного, считай, уже пришел. Овраг неглубокий, по краю вьются освобожденные осыпью корни дерева, листва местами взрыта и разбросана по сторонам. Кабаны недавно проходили, отъедаются к зиме.
За оврагом стоит дом. Обычный, как многие тысячи его близнецов по всей стране. Кирпичный фундамент, деревянные стены, небольшие окна. Крыша из железного листа, прорезанного справа дымящейся трубой. Да и не дым оттуда, а так – теплый воздух колышется, уплывая вверх и теряясь в низких тучах.
– Есть кто дома? – привычно спрашивает Алексей, открыв дверь. Шутка, конечно: куда отсюда кто денется, если и нет этого всего. Ни дома, ни добротного забора вокруг, ни самой Марии, сейчас сосредоточенно что-то пишущей в тетрадке, сидя за столом.
– Здравствуй, Алеша! – Она никогда не улыбается, губы в ниточку, словно чем-то огорчена. – Заходи, отдохни. Я сейчас допишу свою историю и покормлю тебя.
Как домой пришел. Да он и чувствует, что домой – все на месте, прежде всего, сердце. При этом понятно, что вокруг мираж. Нечто непонятное и нематериальное – кто же будет в лесу дома строить? Да и дорог вокруг нет: словно выпали из воздуха дом, голый по осени сад вокруг, забор, сараи. Выпали и встали на подходящей полянке недалеко от оврага.
Но – достоверно выглядит. Убедительно. Трещины на серых от дождей кирпичах, давно не крашеные доски стен. На крыльце одна ступенька скрипит. И внутри тоже – обычный небогатый домик. Телевизор советских времен под салфеткой, массивная мебель, часы с кукушкой и горка подушек на застеленной цветастым покрывалом кровати.
– Поесть бы неплохо… – Алексей вешает потрепанную кепку поверх куртки, привычно одергивает свитер и садится, возясь со шнурками. – Замерз. И не завтракал… Ну, некогда было.
– Как обычно? – Мария поднимает взгляд над очками. Вид у нее уютный, домашний.
– Как обычно, – вздыхает Алексей. – Вчера опять поссорились.
– Бывает… – Ручка Марии словно живет в пальцах своей жизнью, быстро–быстро строчит что-то в тетради аккуратным мелким почерком. – Расскажи пока, что нового. Кроме ссоры вчера.
– Нового… Ты как соцсеть – что нового? – невесело усмехается Алексей. Ботинки он ставит к печке, от которой тянет надежным теплом. Ну не бывает такой нереальности, не бы-ва-ет! – Сосед снизу умер, вчера хоронили. Молодой мужик, чуть старше меня, может, года на три. Сердце. Пришел домой, поужинал, полез купаться. Через час жена забеспокоилась, а он там под душем сидит, на бортик привалился и уже остывает.
– Хороший человек был?
– Да хрен его знает… В лифте здоровались, а так – и не скажу ничего. Просто рановато ушел и… как-то глупо, в ванной.
– А как не глупо? – интересуется Мария. Даже ручку кладет поперек своих ровных строчек, отрывается от работы.
– Ну не знаю… На машине разбиться – вроде, обычное дело. Или там в больнице, если врачи бессильны. На войне люди умирают за что-то, по делу.
– А ты бы как хотел?
Алексей суетливо пожимает плечами. Ему тепло и о своей смерти думать не хочется.
– Как определишься, ты скажи. Вот в этом я тебе помочь могу.
– Так тебя же нет! – возмущается Алексей. От голода он становился нервным, вот и сейчас… – Я прихожу в никуда и общаюсь ни с кем, а ты мне про смерть!
– Это ты мне – про смерть. Я только слушаю тебя, Алеша. – Мария решительно дописывает строку и закрывает тетрадку, заложив страницу ручкой.
– Эх… – машет он рукой. – Тебя послушать, так я сам с собой разговариваю. И дома нет. И тебя нет. Скажешь, и мчс-ники выдуманные?
– Ну почему же… Они настоящие, – рассудительно качает головой Мария. – Только ниоткуда они тебя не спасали. Ты и в лес-то не ездишь.
– Это как? – удивляется Алексей. За окном на промозглом осеннем ветру качается ветка яблони – вверх-вниз, потом снова и снова. – Я спятил, что ли? И сейчас в дурке под уколами?
– Да нет. Не спятил. Ты на самом деле спишь сейчас. Вот скажи, сколько тебе лет?
– Сорок шесть, – не задумываясь, говорит Алексей. Уж в этом он уверен железно. – А что?
Мария сочувственно смотрит на него. Глаза в глаза, не отводя взгляда. На стеклах ее очков иногда вспыхивают и гаснут отблески огня из печки.
– На самом деле – нет. Тебе двенадцать. И я, и дом, и воспоминания о жене и всей твоей жизни – всего лишь морок.
– Тогда почему… – начинает он говорить, но замолкает. Несмотря на жару в домике, его пробивает озноб.
– Да обычное дело… – Мария взмахивает рукой. – Ты упал с велосипеда. Глупо, но так не только в детстве бывает. Гематома на мозге, врачи пока и не знают, что лучше – оперировать или нет. А ты пока спишь. И видишь все не так, как оно есть на самом деле. В школе о тебе ребята скучают, ты же неплохой парень…
– А… Мама? – спрашивает Алексей. – Отчим?
Он похоронил их с разрывом в три месяца несколько лет назад. Сам договаривался обо всем – сперва по поводу отчима, мать уже болела и почти не вставала. А потом и ее.
– Живы, конечно. Переживают. Мама за тебя хлопочет, ищет сейчас анестезиолога. Боится, как наркоз перенесешь, хирурги-то хорошие, а вот твой организм…
Алексей встает и проходит мимо нее к окну, его словно манит к себе эта ветка: вверх–вниз. Пауза. И снова, и снова. За переплетением деревьев сада виден лес.
– И как… А, впрочем… – Он опускает голову. Под ногами странное для деревенского домика переплетение плитки – большие квадраты с полосками раствора между ними.
– Алеша, зачем ты встал? Ложись, ложись, – говорит кто-то с притворной заботой. Интонация слишком сладкая, как у не любящих детей воспитательниц и учителей.