Юрий Мори – Пустой человек (страница 36)
Вашу ж мать… Я что, сторож вашему Степке? Мало того, что этот чмошник с нами учится, так еще и знать надо, почему на занятия не ходит?!
– Умер, – сухо отвечаю я, приподняв чугунные веки. Костик испуганно затыкается, но ненадолго.
– Это… Чего, серьезно?
– Да. Забили вчера огнетушителем. Он вопросы любил задавать дурацкие, его и того. Чтобы не хрена.
Костик злится, но мне плевать. Спать. Спа-а-ать…
Разбудил меня не профессор, как это ни странно. И даже не звонок на перемену. Просто стук двери, бесцеремонно открытой с пинка так, что она ударилась о стену.
– Сидеть всем! – громко, но равнодушно говорит кто-то. Вроде, и голос знакомый, а сразу не пойму. Я открываю глаза и натыкаюсь взглядом на профессора. Его прервали посреди очередного монолога; он недоволен. Но при этом испуган. Все вместе. Коктейль эмоций.
– Что вы себе, милейший…
Бум. Щелк. Дзинь.
Профессор, покачиваясь, опирается рукой на стол. Пальцы второй шарят по груди, по животу. На торчащей из–под пиджака сорочке расплывается бурое пятно.
Я смотрю на дверь. В проеме стоит высокий мужчина. Несуразная фигура – вроде, толстый, а руки–ноги тоненькие, как у пацана. В руках ружье. Под ногами – спортивная сумка, из тех, что на рынке продают чуть не на вес. Подделка под подделку.
– Всем сидеть, – повторяет вошедший.
– Блин, а вот и Степка… – шепчет Костик. – Сука, придурок. Колумбайнер хренов…
Борода у профессора нелепо задирается вверх, он откидывает голову назад, будто решает рассмотреть потолок. Потом ноги подкашиваются, и философ оседает на пол, снося со стола стопку бумаг, запасные ручки и телефон.
В аудитории стоит тишина. Ни криков, ни голосов. Вообще ни звука, только профессор из-под стола то ли хрипит, то ли шепчет запоздалую молитву.
– Я пришел карать и миловать, – спокойно говорит Степка. Да, точно он – просто одел что-то толстое под куртку, из-за того и выглядит так нелепо. И шапочка на голове, натянутая до бровей, непривычная, вот я его и не узнал.
– Кто скажет, для чего он живет, выпущу отсюда. Конкретно для чего, без глупостей.
Один из братьев Орсоевых срывается с места. Они близнецы, одеваются одинаково, и не поймешь – кто именно. Шаг, больше похожий на прыжок, второй.
Бум. Бум. Щелчки перезарядки и звон гильз сливаются в один механический аккорд.
Еще одно тело на полу. И этого, кажется, наповал – не двигается. Второй брат всхлипывает. Громко, отчетливо, но не встает. Все-таки чем-то они отличаются. Смелостью.
– Мир праху, – равнодушно говорит Степка. Не поворачиваясь к нам спиной, тянет назад руку и нащупывает дверь. Закрывает ее. – Начинайте, времени мало.
– Коржов, ты дурак? – не выдерживает кто-то из девчонок. Не вижу кто, а поворачиваться стремно. Лучше так сидеть, как статуя. И не отсвечивать.
– Нет, – спокойно говорит Степка. – Не дурак. Говори, зачем живешь?
Тишина. Были бы мухи, мы бы их услышали. Но поздняя осень – не их время.
– А ты – для чего? – внезапно громко спрашивает Костик. – Двоих уже положил, тебе оно зачем? И броник напялил… Наверное, выжить хочешь?
Степка поворачивает голову в нашу сторону. Глаза блестят. Ну да, он же часто в очках ходит, а сейчас, наверное, линзы. Или упоролся чем-то.
– Тебе их жалко, Константин? – спрашивает Степка. Он покачивается, переступает с ноги на ногу. Но ружье держит цепко, умеючи. Ствол сейчас в нашу сторону. – Зря. Говно людишки. Да вы все – говно. Папины деньги, мамины связи. Уроды…
Он смачно плюет на пол. Теперь мне становится страшно. Почему-тоне от стрельбы, не от двух свежих покойников, даже не от нацеленного в нашу сторону оружия – именно от плевка на чистый пол. Причуды человеческой психологии, как сказала бы Марина.
– Я сам зарабатываю, – отвечает Костик. Кстати, не поспоришь – вечно в долгах, но – да. На свои живет.
– И что? Гордишься? – Степка злобно щерится. Улыбкой это назвать нельзя. – Такой же бесполезный урод, но за свой счет.
Я вижу, как зрачок ствола подпрыгивает. Потом уже глухой звук выстрела. И только затем рядом со мной что-то тяжело падает на пол. Что-то. Кто-то. Я боюсь даже смотреть на Костика. Я замер. Меня нет, меня нигде нет. Не было и не будет, лишь бы этому обсоску с ружьем не пришло в голову…
– Страшно, Александр?
Бля… Только не мне, господи, в которого я толком не верю, только бы не мне…
– Да… – скриплю я. Горло свело спазмом, я еле выдавливаю две эти буквы. Я физически их чувствую, как откуда-то изнутри комками выползают эти «д» и «а», вяжут рот, клочьями застревают между зубами. Меня рвет этим словом.
– Ну и зря, – насмешливо говорит Степка. – Знаешь, чувак, есть такая выдумка ученых. Сухая вода. Мелкие капли в негорючей оболочке. Ни напиться ей, ни даже намочить что–то. Вроде и вода, а толку никакого. Вот и ты такое же говнище. Но я тебя пощажу – иди. Маринке привет, ее не хочу расстраивать.
Меня начинает трясти. Сперва несильно, только руки, лежащие на столе, от кончиков пальцев и выше, выше. Потом свело спину, и я почувствовал, как трясется голова.
– Так я… Правда?
Степка кивает, внимательно глядя на остальных:
– Ментам скажи, что я один. И у меня с собой бомба, не советую штурмовать. Бегом давай, у меня еще дел куча! Сорок рыл…
Я встаю, стараясь не смотреть на развороченную голову Костика, на желтоватые с алым брызги на полу, на столе, на застывших спинах впереди. Я, наверное, тоже весь… В этом. Меня трясет еще сильнее, я с трудом подхватываю рюкзак со стола. Пальцы не гнутся, но я стараюсь. Прохожу мимо молчащих однокурсников, огибаю Степку, ожидая, что он в последний момент все-таки выстрелит, но нет. Он двигается чуть в сторону, пропуская меня к двери.
В воздухе остро пахнет стреляными гильзами – порох и горячий металл. Охотничья симфония.
Щелк. Щелк. Открыл и вышел.
В коридоре никого. Выстрелы были негромкие, наверное, никто ничего и не слышал. Или не понял. Я останавливаюсь у окна и упираюсь лбом в холодное стекло. Надо бежать, но я стою и бездумно смотрю во двор корпуса, на изломанные силуэты деревьев, уже голых, без листьев, на свинцовое небо.
Мне уже не страшно. Мне никак. Меня помиловали, хотя и не ради меня. Во мне самом смысла пока ноль. Или навсегда ноль. От меня зависит.
Бум. Щелк. Дзинь.
Кто-то еще. Точнее, кого-то еще. А я вот здесь, без причин и следствий. Некоторым дают сделать выбор, за других его делают чужие люди. Равнодушные. Спешащие за своими туманами и… за запахом тайги. Да.
Дзи-и-инь…
– Ты здесь спать останешься, Саня?
Костик смеется. Выходит у него это неприятно: все портят кривоватые желтые зубы, исправить которые вечно не хватает денег. Но он жив и весел.
Я резко вскидываю голову. Ведь так и спал, лбом в стол. Профессор аккуратно складывает давно выученные наизусть лекции в пузатый портфель. Клацает замками. Привычно оглаживает бороду. Вокруг обычная суета перемены – кто бежит курить на улицу, кто достает телефон проверить, что изменилось в мире за сорок минут вынужденного отсутствия. Подозреваю, что ничего. У Орсоевых – традиционная борьба на руках. Армрестлинг. Им, кроме качалки, мало что интересно. Да и бог с ними, если честно. Всегда раздражали, а теперь плевать.
Все живы. У всех есть какие-то цели, и не нам судить, велики они или ничтожны. Совсем не нам, тем более – за других.
– Спать? Нет… Здесь – нет.
Я смотрю ему в глаза:
– Слушай, Костик… Я вот жениться надумал. Будешь у меня свидетелем?
Неспящие
На маленькой кухне царит суета. Центр этого многорукого, с полотенцами, тарелками, вилками и половником урагана – как всегда мама. Она ждет в гости старых знакомых, тетю Алину и ее дочку Вику. Вика моя ровесница: нам обеим скоро исполнится двенадцать. Если сложить вместе, то двадцать четыре. Солидный возраст, но до маминого далеко.
И у нас почти три метра роста, опять же если объединить в длину. Такой монстр в потолок упрется почти как новогодняя елка. Согнув лохматую макушку.
Это даже хорошо, что каждая из нас – сама по себе. У нас в квартире и без того тесно.
– Мариночка? Порежь пока фрукты. – Многорукая богиня на мгновение замирает и улыбается. – Скоро придут.
Телевизор в углу мелькает картинками далекой нереальной жизни. Пальмы, белый песок, танцующие на фоне океана девушки. Там хорошо. Там не идет надоевший за зиму снег, а прохожие, закутанные в шарфы, не ругаются, поскальзываясь.
– Хорошо, мамочка. Только я – в комнате, а то здесь негде.
Из середины урагана кто-то кивает, вскинув на мгновение тонкую руку, чтобы убрать падающую на глаза прядь волос.
Я беру миску с яблоками, ножик и разделочную доску. Никаких сложностей – вырезать сердцевины, а потом порезать на дольки. Потом выложу их эффектным веером на тарелке и готово. Телевизор в комнате выключен, это даже хорошо. Мне не хочется смотреть на песок и пальмы. Поехать туда нереально, у нас просто нет столько денег, а завидовать… Это неправильное чувство. Так мама говорит: не завидуй и не надейся.
Поменьше разочарований в жизни.
Поэтому я режу яблоки в тишине. Только тиканье часов, старых, со стрелками. Где-то в их глубине маленькая батарейка дает искру жизни и тихому тик-так, и незаметному шевелению напоминающих усы стрелок, короткой и длинной. Семь двадцать пять вечера, поэтому длинный правый ус слегка провисает.