Юрий Мори – Пустой человек (страница 35)

– Нет, ну вот скажи, Ванька, ты сюда зачем?

Витька уже без куртки, в одном свитере. Короткие волосы торчком, лицо красное, почти кричит – не со злости, просто набрался уже.

– Менья духи саванна послаль, – застенчиво говорит Мвана. От так и не снял куртку, все время зябко. – Две дерьевни по воле духов собрали деньги. Пришлось паспорт. Виза. Реактивный джет из столица в Каир, потом другой – Москва. Оттуда здесь.

– Да это понятно! И за день до Хлопка к нам добрался. Я помню. Я говорю – зачем?

– Духи саванна. Спасти здесь… Не знаю по-русски. The spirit of nature. Дух места, так. Приньести свой жар в ваш холод…

– Дурак ты, Ванька… – тянет собеседник и допивает стакан. От разбавленного спирта Витьку сильно ведет, а черному – нормально, сидит в куртке, улыбается.

– И что делать будешь? Ведь три года по разным дырам трешься, типа нашей бытовки. Ноги вон сморозил.

– Жду. Сигналь жду. Знак такой… – Мвана разводит руками. Ему хорошо. Тепло. По жилам медленно течет огонь, не жгучий, а согревающий. Не спирт, а что-то древнее, привезенное с собой. И нет этого глупого Кочегара. Больше совсем нет. Правда, есть жуткий зверь за окнами, но это ничего, это подождет…

Мвана с тоской вспоминает родину, но его дело – здесь. Он роняет голову на сучковатые доски стола, засыпая. Витька что-то говорит над ухом, пьяно смеется.

Мване кажется, что сейчас все кончится. Может быть, это и есть знак? Он ощущает всю эту землю, он внутри нее, в каждом живом существе – это он бредет по тундре, коротко порыкивая, в поисках свежей человечины. Его глаза светятся оранжевым пламенем, левый огромный, с вертикальным зрачком, а правый поменьше. Он мерзнет на посту возле комендатуры, шепотом проклиная командира, президента, весь этот долбаный город и сраную жизнь. Он смотрит на карты глазами Масяни и почему-то знает, что скоро умрет – всего через час от удара ножом в спину. Сейчас он – это Витька. Расхристанный, пьяный и боящийся только одного – что спирт в городе закончится навсегда.

А это хуже смерти.

Но самое главное – он, Мвана, теперь и есть Салехард. Разрушенный взрывом, холодный, темный, населенный жадными до мяса зверями и людьми, что иногда хуже зверей. Над ним метель, а глубоко под землей, в его таинственном чреве зреет новый Хлопок, окончательный. Сама земля здесь против того, что с ней делают люди. А против земли – не попрешь…

Его прислали сюда духи с одной целью – стать частью здешних мест. Спасти и сохранить. Кажется, пора.

Мвана с трудом открывает глаза, встает, держась за стол.

– Отлить, Ванька? Дело нужное. Не обморозь там себе ничего… – смеется Витька. Он уже совершенно пьян.

– Ничьего, – говорит Мвана. – Nevermind, дружьище.

Он выходит из бытовки, быстро захлопнув за собой дверь. Не выстудить бы, Витьке там еще ночевать. Поворачивает в сторону от города и идет прямо по засыпанной снегом тундре. Через несколько шагов откуда-то из темноты к нему присоединяется давешний зверь, голодный, но неопасный для него. Левый глаз горит огнем. Потом, уже вдали от домов на плечо садится сова. Она странная – на плоской морде нет глаз, вместо них темные провалы, кажется, отражающие бескрайнюю северную ночь.

Потом настает черед духов. Из крутящейся под ногами, царапающей кожу метели собираются силуэты людей, волков, жутковатых медведей. Мвана идет впереди огромной армии, уводя ее все дальше от города. Он чувствует, как лопается под землей нарыв и понимает: второго Хлопка не будет. Все будет хорошо с городом, пока люди не высосут весь газ, пока земля не провалится в пустоты.

– Вьечность… Пусть так. Пусть здесь. – Мване кажется, что пахнет кровью и дымом. Остро, разрывая его широкие ноздри, впиваясь длинными иглами в легкие. И глубже, все ниже. Он весь сейчас – кровь и дым.

Человек падает лицом в снег, словно ему выстрелили в затылок. Вся его армия подходит ближе, еще, окружает и обволакивает его, медленно закручиваясь гигантской воронкой из воздуха, снега, осколков льда и мертвых, навсегда замороженных костей. Воронка растет и ширится, она со свистом втягивает в себя воздух, становясь все сильнее. Редкие птицы, которым удается избежать ее, летают вокруг, как предвестники конца света.

Из темноты прилетает пакет с зайчиками и белочками, падает в снег. Из распадающихся швов торчат сальные волосы Кочегара, его беззубое искривленное лицо. Даже после смерти глаза открыты, они смотрят льдинками на зарождающийся ураган.

– Вечность… – без всякого акцента выдыхает Мвана. В снег. В землю, которой он стал.

Витька, шатаясь, выглядывает из двери. Метель улеглась. Только на севере крутится волчком снежная пелена, но это ладно. Это пусть.

– Ну и куда этого дурака унесло? Замерзнет же… – Он возвращается в тепло и махом высаживает полстакана.

Вот теперь можно спать. Завтра снова на завалы, а потом попробовать выиграть еще что–то. Украсть. Обменять. Отнять. И выпить.

Воронка далеко на севере распадается и медленно тает в воздухе. Слышен тихий рокот барабанов и есть в нем нечто нездешнее, странное. Снег теперь пахнет огнем.

Впрочем, что только спьяну не почудится.

Сухая вода

Профессор суров. Серьезен. Академичен и сух, как копченый лещ. Он явно потратил не один год, чтобы создать свой образ. Имидж. Как бы сказали модники, look – темный, чуток жеваный костюм с неожиданно лиричным васильковым галстуком, очки в тяжелой оправе, зачесанные назад волосы с искрами седины. И, конечно, борода, сделавшая бы честь морскому волку со стажем. Роскошные заросли, не спорю.

Наверное, он и спит только на спине, чтобы не потревожить свой карл-марксовский куст.

– Петров! – профессор тычет пальцем куда-то вглубь аудитории. – Кто из французских философов восемнадцатого столетия не просто предложил…

Я зеваю. Спать хочется неимоверно – дома не был третий день, а общага… Там всегда праздник. Главное хватило бы здоровья. В двадцать лет его еще много, оно бесконечно, а деньги постоянно находятся. А где деньги, там и волшебство. Вчерашнее выразилось в десятке бутылок красного, на что Клим бурчал, что лучше б водки.

Не знаю, мне и так было неплохо.

– Вспомним, что писал Вольтер в письме к Екатерине Великой… – продолжает витийствовать профессор. Морально уничтоженный Петров уже огреб тройку и сел на место, а меня просто разрывает на части зевота. Я наклоняюсь, закрываю рот рукой, прячусь за чью-то широкую спину, но все это – временные меры. Надо срочно валить домой и отсыпаться, иначе есть шанс выключиться стоя. Прямо в автобусе.

Да. Сейчас же и пора – в смысле, с половины пары. Философия Просвещения – это прекрасно, но вывих челюсти не входит в мои ближайшие планы.

– Сашка! У тебя деньги есть?

Угу. После двух суток праздника и цветов Марине, спьяну купленных вчера в дорогом ларьке – конечно. До черта. Я богат, как Билл Джобс и султан Брунея.

Помотал головой. Отстал. Прекрасно.

Опять у кого-то трубка запела, что за дебилы! Сейчас профессор разъярится, как слон на корриде, смыться незаметно станет сложнее. Да, вот уже зарычал.

Я делаю умное лицо. Не хватает только обратить его праведный гнев на себя, потом три раза пересдавать. На третьем курсе я уже проходил это, когда сидишь на кафедре один на один с человеком тебя не то, чтобы ненавидящим – много чести, – но и не жалующим. Блеешь и мнешься, а за окнами весна и хочется пива. Причем, обоим хочется, препод тоже человек. Вроде бы. По крайней мере, с виду.

– Сань, ну хоть пятьсот, а?

Нет, решительно невыносимые люди. У меня на карте сорок два рубля, а им лишь бы нажраться.

– Костик, иди на хрен, нет у меня ничего.

– Жлобишься, небось… – тянет Константин, но отстает окончательно. Что и требовалось. Quod erat demonstrandum.

Глаза слипаются. Марине хорошо, у них сегодня медподготовка, наверное, забила и отсыпается. А я вот сижу здесь, ловлю осколки мудрости. Семинар не лекция, отмечают и не пропустишь.

Сквозь прикрытые веки я смотрю на спины. Много-много спин, затылков и – одно бородатое лицо. Тихий студенческий ад, который потом – вот как родители, например – вспоминают с восторгом. Лучшие годы жизни и все такое.

Может, правда, на Маринке жениться? Свадьба, гости, кольцо на пальце, капкан на яйца… Нет, рановато. Денег нет – и у нее, кстати, тоже. Родители бедные, все четыре. На свадьбу-то соберут, а толку? Блин, о чем я думаю… Спать хочется зверски. В голове молоточки, маленькие, ювелирные – тук-тук, дзинь-бум. Хорошо от Клима вчера отбоярился, до водки не дошло. А он снова нажрался.

Вот кому жениться надо – на цепь посадят, стопку в воскресенье и больше ни-ни.

Я почему-то вспомнил подарок мне на днюху. Два дешевых бокала с гравировками. «Александр» и «Марина». Краткость – сестра. А в огороде бузина. И все это перевязано лентой, словно и сомнений никаких, и вопросов… Черт, у нее это слишком серьезно. Это или принимать как есть, или рубить лопатой. Пока фарш не получится.

Сам не знаю, что выбрать. Слишком много «но». Впереди еще столько марин…

Раздраженный профессор плюется незнакомыми французскими фамилиями, иногда разбавляя их чем-то немецким, звучащим и вовсе как ругательства. Срочно валить, срочно. Иначе я со стула рухну прямо здесь. Жертва высшего образования и голодный обморок – в инстаграме так и подпишут, сто пудов.

– Сань, а чего Степки не видать?