Юрий Мори – Карусель сансары (страница 51)

Мякиш номер один растерялся. Артефакт он действительно и не собирался брать – ну её, эту власть над миром, у него своя дорога. Но очень похоже, что дорога эта здесь и завершится. В его ли слабости дело или же в чём ином, времени разбираться уже нет.

Мучительно захотелось остановить часы и подумать.

Или отложить на потом.

Как вариант… А что, был ведь и ещё вариант! В той, предыдущей части Руздаля получалось же без всяких артефактов.

– Камаев! – заорал он, стряхнув непонятное оцепенение. Впрочем, двигаться пока так и не мог, но ничего, ничего.

– Что ты орёшь? – поинтересовался капитан, выглядывая из-за ближайшего памятника. Форма вся мокрая, будто он провёл здесь не один час. Из-за соседнего появился его верный инспектор Дрожкин, такой же неопрятный, с прилипшими к форме листьями и мазком грязи на боку.

– А, вот и наш преступник, – довольно продолжил Камаев, глядя на гроб. – Надо брать.

Двойник уже легко поднялся, спрыгнул на землю, страшный и смешной в чужом белом платье, потоптался босыми ногами, потянулся, разминаясь.

– Придурки… А где наш двухполосный генерал, кстати? – спросил за спиной Мякиша господин Ерцль. – Енот, блин, беременный. Это его люди, ему и разбираться.

– Так точно! Будет исполнено, – молодцевато козырнул Судак, выбираясь из толпы слушателей надгробной речи. – Вы свободны, капитан, отправляйтесь в управление. Это приказ!

–…и никому больше не удастся, друзья, так уделать кофейную кружку, не моя её месяцами, как это получалось у дорогого Антона Сергеевича. Талантливый человек – талантлив во всём, как писал ещё Алексей Константинович Толстой, наш известный композитор начала конца позапрошлого века! – витийствовал Олонецкий, но собравшиеся уже зашумели, рассыпались на отдельные группки, разглядывая то двойника, то пустой гроб, то троих полиционеров, настроенных решительно и по-разному.

Речь подошла к концу, дальше слова должны были сменить дела.

Мякиш почувствовал, что свободен и в движениях, он метнулся в сторону, освобождая дорогу решительно шагающим к двойнику капитану и инспектору, прижал рукой карман, чтобы не выронить «Дыхание Бога» и побежал между оградами и крестами, цепляясь за тянущиеся к нему, казалось, со всех сторон ветви деревьев, столбики, цепи между ними и острые грани памятников.

Ничего не было, кроме паники. Кроме неё – и понимания, что путь дальше пока открыт. В голове железнодорожными стыками стучало «На-сып-ной, тё-тя Мар-та», словно некая мелодия, которую услышать можно только в поезде, да и то, когда он едет не по ровным рельсам, а случайно соскочил на старую ветку, не полностью закрытую, но людьми подзаброшенную.

– Стоять! – орал господин Ерцль. Раздалось несколько выстрелов, но кто и в кого палил, не оглядываясь понять было невозможно. А останавливаться ради такой мелочи не надо, уж это Антон понимал лучше всех. Куртку он порвал уже в трёх местах, от лакированного ботинка, кажется, отлетела подошва, но плевать, плевать!

– Это приказ! – снова гаркнул Судак. Как обычно, лучшие полиционеры получаются из бандитов, это ещё Ванька-Каин доказал. Или Видок, если вам ближе западное мифотворчество.

Антон выскочил на соседнюю дорожку. Через решётку ветвей, крестов и оград он видел, что две машины – Ерцля и ещё чья-то, уже стартовали, здесь они будут через несколько минут.

Вот и всё время, что у него осталось.

Вот и всё.

Потом ему будет гроб, а двойник пойдёт дальше. Они же как пешки, одинаковые, что в коробке, что на расчерченном квадратами поле, настольной имитации жизни.

Сзади раздался перезвон, механический, как поздравления с днём рождения в фейсбуке, ровный, немного тревожный. Антон резко обернулся и отошёл в сторону, наступив в лужу возле крайней оградки. Квадратный, нелепый, красновато-бурый, как застеснявшаяся невесть чего коробка из-под обуви, с гордой цифрой «1» над стеклом пустой кабины его настигал трамвай.

Всё тот же? Бог весть.

Длинная дверь отворилась прямо напротив Мякиша, вагон остановился, по ступенькам, словно сомневаясь в чём-то, медленно спустился тот самый поэт. Сергей. Покрутил головой, будто принюхиваясь к кладбищенскому воздуху, чихнул и теперь уже посмотрел на Антона.

– Вы не видели Дору? – спросил поэт. – Я надеялся найти её здесь. Атмосферно и, знаете ли…

Он неопределённо пошевелил пальцами поднятой руки в воздухе.

– Кажется, у меня есть что-то про кладбище. Прочитать вам стихи?

Машины уже сделали полукруг и теперь чёрный джип господина Ерцля нёсся лоб в лоб с трамваем, подпрыгивая на неведомо откуда взявшихся рельсах.

Времени совсем не оставалось.

Мякиш рывком достал из кармана куртки «Дыхание Бога», удивился напоследок странной смеси ледяного холода и обжигающего жара, которые источала эта вещица, потом дёрнул рукой, обнажая запястье и решительно резанул острым – к счастью! ни ножа, ни чего-то подходящего больше не было – краем ракушки руку. Было адски больно, пальцы мгновенно онемели, но цель оказалась достигнута: в грязь кладбища начали медленно стекать тягучие тёмные струйки, капая сиропом.

– Пей! – он сунул руку под нос поэту. – Быстро пей, хотя бы несколько капель.

Сергей совершенно не удивился, взялся за руку Мякиша, словно ему вручили чашу с драгоценным вином, и припал ртом. Не жадно, но и не отказываясь.

– А теперь – забирай, – Антон сунул ему «Дыхание Бога». – Просто приложи к уху и пожелай найти Дору. Больше жизни, которой у тебя давно нет – пожелай! И всё получится, понимаешь?

Поэт, окровавленным ртом похожий на пожилого крепко пьющего вампира, облизнул губы и кивнул, принимая артефакт. Машины неслись на трамвай, непрерывно сигналя, из окна второй высунулся по пояс Судак, сжимая обеими руками пистолет, выстрелил, но непонятно куда.

– Удачи! – сказал Мякиш поэту, легко взбежал по ступенькам трамвая, не удивляясь, что дверь закрылась следом сама собой. Пробежался, хлопая оторванной наполовину подошвой ботинка по рубчатому полу, забрался в пустую кабину.

Вагон тронулся, быстро набирая ход. Антон плюхнулся на сидение вагоновожатого, холодное и неудобное, рассчитанное на советских времён рабочую плоскую задницу. В лобовом стекле расцвели лучиками несколько дырок от попадания Судака, но это мало тревожило – сами машины были большей помехой.

Потом раздался удар, Мякиша вжало в сидение, тряхнуло от души. Джип господина Ерцля трамвай отбросил с рельсов как детскую игрушку, только мелькнуло оцинкованное дно и беспомощно вращающиеся в воздухе колёса.

Внезапно в кармане куртки тревожно затрясся телефон. Не спуская глаз со второй машины, теперь пытающейся ехать назад, спасаясь от трамвая, Антон достал смартфон.

– Шеф, привет! Не разбудил? Это Боря Тюрин. Слушай, Сергеич, мы же продали всю партию туалетной бумаги, прикинь? Надо доложить Толь Толичу, пусть премию на отдел выпишет.

Мякиш разжал пальцы, и трубка улетела куда-то на пол, под ноги, продолжая заливаться бодрым говорком подчинённого, хоть и покрылась мгновенной изморозью трещин.

А сам Антон засмеялся. В тесной кабине, продуваемой струйками холодного ветерка из дырок в стекле, смех его звучал страшно, с надрывом, как плач по всему сразу – от дурного детства до идиотизма взрослой жизни. Меняющий тональность хохот, то басовитый, то повизгивающий, напоминал плач баньши, который, по старинным поверьям, предваряет некие серьёзные перемены тем, кто его услышит.

– Премию? – сквозь текущие по лицу солёные слёзы, капающие уже на куртку, переспросил неведомо у кого Антон. – Премию – это непременно.

Вторую машину трамвай догнал не сразу, хотя и скорость была уже приличная, и заоконный пейзаж кладбища слился в одну белёсую полосу, не различить подробностей. Удар. Автомобиль с Судаком выкинуло с рельсов к чёртовой матери, если, конечно, у чёрта вообще была мать. Брызнули разбитые стёкла, заскрежетал гнутый порванный металл, мелькнул изогнутый бампер. Кажется, даже кто-то кричал, истошно, на одной ноте, но вагон уже умчался далеко вперёд.

Дальше дорога была пуста. Параллельные прямые рельсов уходили вниз по пологому склону, между редких деревьев, кладбище осталось позади.

Впервые за много лет Мякиш пожалел, что бросил курить. Сейчас достать бы пачку сигарет, неторопливо уцепить одну за желтоватую головку фильтра, поискать в карманах бумажный коробок, по привычке встряхнуть его, проверяя – остались ли спички, шуршат ли. И прикурить, выдувая струйку дыма, выбросить обгорелый скрюченный трупик щепки, лишённой уже навсегда серной головки, а потому бесполезной и бессмысленной.

И ехать так, ехать, не обращая внимание на время и пространство, изредка стряхивая пепел на пол кабины.

– Я не слабый, ребята… – неизвестно кому вслух сказал Антон. – Неудачливый, нелюбимый, не рвущийся к власти, это всё так. Но – не слабый. Вы ошиблись. Вы все ошиблись, даже я сам.

Далеко впереди над рельсами полыхнуло движением что-то белое, раскачиваясь в воздухе, как распятая на палках простыня. Трамвай мчался аккурат в это пятно, но Мякишу было плевать.

Сигарету бы. И спички. И ебись всё конём.

Двойник утратил полное сходство с самим Антоном, теперь он больше напоминал господина Ерцля: с багровым лицом, узкими щёлками глаз и седым ёжиком растрёпанных волос. Он бился в воздухе наподобие пойманного в ловушку гигантского мотылька, растопырив руки и ноги из испачканного чем-то красным платья, пытался сбежать – но не мог.