Юрий Мори – Карусель сансары (страница 50)

– Как спалось? – поинтересовался Бенарес Никодимович и достал откуда-то из-за пазухи фляжку. – Будешь?

Мякиш мотнул головой. Разговаривать не хотелось. Пить крепкое – тем более. Если совсем уж честно, ничего не хотелось: такое сонное, мокрое и холодное было утро. Сейчас бы поспать ещё минут двести, потом медленный завтрак с чаем и бутербродами, потом пару банок пива – и в постель до вечера. Ощущение первого января. Похмелье после курантов.

Водитель притормозил, пропуская вперёд автобус с чёрными полосами на бортах и крупной надписью «Ритуальный». На латинице, но славянской вязью. За ним тянулась жидкая цепочка автомобилей: мало кого провожает в последний путь множество народа, скорее, человек двадцать родственников, коллег по работе – из тех, что променяют утренний офис на сырость похорон, и давних любовников. Последнее относится к излишествам, но некоторые люди умудряются пытаться тянуть за край прижизненные привязанности.

– Нормально спалось. Кровать мягкая, – откликнулся наконец Антон, чтобы не казаться невежливым. Он совершенно не понимал, на кой чёрт ему участвовать, а – тем более – «организовывать» что-то здесь и сейчас. Судя по всему, церемония была уже спланирована и оплачена.

– Ну штош, – булькнул фляжкой господин Ерцль, завинтил её и спрятал на место.

Прошедшая ночь подёрнулась для Мякиша дымкой, расплылась в памяти, представлялась посмотренным случайно фильмом: не могли же быть казнь Анатолия Анатольевича, башня, разговор с бабушкой, дикий кровавый танец с Алиной, и всё остальное – реальным. Чушь, как она есть. Чушь и бред.

– Ричард, – сказал в спину водителя хозяин, – ты поставь машину дальше, чтобы нам потом уехать первыми. Очередной крепыш, на этот раз за рулём, молча кивнул.

Джип взревел на секунду, потроша всеми четырьмя колёсами мокрую землю, покачнулся на неровной дорожке, и проскочил вперёд, объехав-таки остановившийся автобус. У того уже открывали двери, вокруг возникала та целеустремлённая, но странная суета, когда живые люди будто пытаются подчеркнуть своё отличие от мёртвых.

– Сюда поставим гроб-то! – командовал приземистый мужичок в чёрном пальто, толстом как ватное одеяло, стоящим колом. По лысине стекали капли воды: это туман напоминал всем, кто здесь главный. Антон не сразу узнал в нём Олонецкого, видимо, уже приехавшего из командировки. За ним стояли явные родственники покойной: сухая старушка, вся в чёрном, включая повязанный под брови платок и низкие мягкие сапожки, женщина помладше и высокий парень с каплями наушников и отсутствующим выражением лица. Родня, родня…

Мякиш вдруг понял, что не зря его сюда привезли. Господин Ерцль и не скрывал, что инициация почти удалась, остался последний штрих, росчерк художника на холсте.

– Мир несправедлив, – сказал он.

– Ну да, – кивнул Бенарес Никодимович. От початой фляжки тот подобрел, словно бы оплыл, весело поглядывая узкими глазами на всё происходящее. – А вот заберёшь «Дыхание Бога» и установишь свои правила, парень. Делай, что хочешь, это ли не счастье? Эллу вон оживить можно… Или хрен с ней, лучше женись на своей парикмахерше и рули миром. А вот ещё: сесть на место коронарха и объявить себя шахиншахом, президентом Вселенной и воплощением Будды Матрейи – запросто. Всё в твоих руках.

– А остальные?

Господин Ерцль хмыкнул и повернул к нему голову:

– А остальные перетопчутся. У нас же как: кто добрался до самого верха, тот и устанавливает правила игры. Согласно волеизъявлению народа, конечно, которому наплевать, в какую очередную жопу его погонят.

– Это-то и плохо.

– Это конструкция власти, парень, – в тон ему откликнулся Ерцль. – Давние традиции авторитарного управления, традиционно принятые в Славославии.

Антон понял, что от продолжения разговора его стошнит. Прямо на соседнего пассажира, на тёмную кожу салона, на крепкий затылок водителя. Фонтаном. Поэтому он ничего не стал отвечать, открыл дверь и неловко выпрыгнул на мокрую землю. Туман душил всё вокруг, оборачивал старательно и бессмысленно, как киргизский работник «Восьмёрочки» бутылки в целлофан, в пелену каждый куст, каждый памятник, каждого живого ещё человека, не задумываясь, зачем это вообще нужно.

Гроб уже вытащили из автобуса, к кучке родственников и коллег: да, вон распоряжается о чём-то Алина, курят в стороне Сажин и расстроенная Танюшка, присоединились двое копачей пасмурного вида с лопатами и бухтой широкой прочной ленты для опускания домовины в яму. Даже музыканты подъехали, трое бодрых дядек с чем-то духовым и обладатель немалых размеров барабана на ремне через плечо.

– Возьми пока, привыкай, – протянул господин Ерцль «Дыхание Бога». Антон взял удивительную горяче-холодную ракушку и сунул, хоть и не без усилий, в накладной карман длинной куртки. Там, в гостевой комнате, нашлись не только смокинги, но и верхняя одежда, вчера днём он просто не заметил, а вот с утра разобрался, где ещё один шкаф. – Билет потом отдашь. Сам. Вся прелесть в том, что заставлять никого и не нужно. Люди сами расстаются со свободой в обмен на тёплые носки, с мечтами – в обмен на силу. Закон жизни, парень.

Мякиш посмотрел на окутанный дымкой тумана гроб. Элла и при жизни не была красавицей, а сейчас, синяя из-за выбранной себе смерти, остроносая, в пелене каких-то кружев, волн погребального одеяла, с чёрной лентой на лбу казалась страшноватой куклой.

– Там поглядим, – буркнул он и пошёл к людям. – Законы дело такое. Одни пишут, другие отменяют.

Музыканты выстроились в шеренгу, переглянулись и грянули, пугая взлетающих с деревьев комками ужаса ворон.

«По-о-олюшко, по-оле!..». Чёртова песня, она его преследует, что ли?!

– Бам-м-м! Дз-з-з… – ударил барабан, словно захлебнувшись почти сразу в дребезжании тарелки. Трубы выводили мелодию уверенно, но как-то плоско, наподобие плохо сведённой записи музыканта-самоучки.

– Друзья! – начал речь Олонецкий, сделав знак трубачам повременить с музыкой. Барабан бамкнул ещё раз и затих тоже. – Мы собрались здесь по печальному поводу. Смерть – всегда горе, не стал исключением и уход в иной мир нашего дорогого Антона Сергеевича!

Что?! Мякиш протиснулся ближе, тряся головой, будто пытаясь высыпать из уха совершенно невозможные слова.

– К сожалению, наш уважаемый директор, Анатолий Анатольевич, не смог присутствовать на нынешней печальной церемонии, у него что-то с головой. Но он делегировал полномочия, друзья, передал мне почётное, но грустное право сказать несколько важных слов, прощаясь с начальником отдела продаж, нашим дорогим господином Мякишем.

Бенарес Никодимович, проявив немалые способности, быстро и бесшумно нагнал Антона, цепко ухватил за локоть, словно предостерегая от необдуманных выкриков и вмешательства в речь Олонецкого.

– Жизнь нашего уважаемого линейного руководителя была сложной, неоднозначной. Оставшись сиротой с раннего детства, воспитанный бабушками – а мы все знаем, как это сложно, не утратить при таком обращении истинно мужские черты характера! – он, тем не менее, получил достойное, хотя и даром не нужное ему образование, запоздало и неудачно женился, постоянно задумывался, на кой чёрт ему вообще нужна такое бытие, но всё-таки существовал, не дрейфил!

Олонецкий перевёл дух, потом сказал вполголоса, сменив пафосный тон оратора с броневика на кухонную задушевность провокатора.

– Хотя и пил, конечно, в тёмную голову. Так вот…

Он вновь возвысил тон.

– А теперь он умер, друзья мои! Умер как герой, на рабочем месте, составляя план продаж на четвёртый квартал. Изношенная печень не выдержала и сказала «прощай!» своему мужественному хозяину. Застывшее лицо упало прямо на монитор фирмы Dell – мы можем поставить партию таких в течение недели по цене пятнадцать тысяч вакционов за каждый, крупным оптовикам скидки. И лежит нынче в недорогом гробу, оплаченном нами вскладчину, без давно оставившей его из-за отсутствия перспектив супруги, завещав нам только невыплаченный автокредит за «логан» и свой неизменный девиз, поддерживавший его всю жизнь. «Ебись оно конём!», – любил говорить драгоценный Антон Сергеевич, и в этот траурный момент я не могу найти лучших слов для прощания с ним.

Мякиш порывался что-то сказать – и не мог. Невидимая, но непобедимая сила мешала сделать хоть шаг, произнести что-либо. Он застыл на месте и только мелко дрожал на промозглом ветру, слушая падающие вонючими камнями слова недавнего подчинённого.

Кружева и одеяло, укрывавшие Эллу в гробу, тем временем зашевелились. Покойница сперва покрутила головой, отчего лента со лба упала за бортик на землю, потом решительно села. Да и не она это была: незамеченный никем, кроме Антона, в гробу сидел его двойник, выглядя дурацки и жутко одновременно, с синим лицом утопленника, наряженный в кокетливое белое платье, воротник которого был расстёгнут и обнажал волосатую грудь.

– Иди сюда, придурок, – прошипел двойник. Судя по всему, его никто больше не видел и не слышал. Антон почувствовал, что его локоть отпустили, а в спину мягко толкнули.

– Это зачем? – спросил он.

– Это затем, дурик, что «Дыхание Бога» должно стать моим. А билет я отдам господину Ерцлю. Тебе придётся оставить нас наслаждаться жизнью, а самому – сюда, в ящик, его скоро уже закопают. Слабым здесь не место, неужели ты не понял.