Юрий Мори – Карусель сансары (страница 28)
– А пистолеты? Мощная штука, как я понял.
– У них заряд маленький. А санитаров – до черта.
На площади неподалёку от почтамта вокруг взметнувшейся в небеса высоченной блестящей стелы, означающей, вероятно, нечто победоносное и важное, толпился народ. Важный господин вещал, остальные мужички в сером дружно выкрикивали какие-то лозунги, Толик с Генкой отстреливали единичных санитаров, подходящих пресечь безобразия. Жизнь в целом кипела.
– Может, ну их всех? – спросил Мякиш. – Свалим лучше? А то вчерашняя прогулка так себе закончилась.
– Сам виноват, не надо было теряться на набережной. А уходить неприлично как-то, всё же друзья.
– Маш, но это же всё – чушь собачья! Почему нельзя просто жить, а не устраивать какие-то детские восстания… Нет же никакого угнетения особо. Ну, свергнете вы коронарха, придёт ещё какой-нибудь оладух. Сверху место пусто не бывает.
– Понимаешь, Антон… Если есть хотя бы мизерный шанс добраться до власти и денег, мы должны его использовать. Насчёт тирании, конечно, чепуха, просто хочется к кормушке.
– Вот так просто?
– А чего усложнять!
Мякиш огляделся. К митингу охотно присоединялись случайные прохожие, поддакивали, выкрикивали что-то. Один доброхот уже подогнал на площадь грузовик, важный господин с бородой залез в кузов и теперь вещал сверху, указуя перстом и бичуя пороки. Вонючий дым из выхлопной трубы клубами выстреливал в собравшихся. Санитары подходили парами и парами же исчезали либо превращались в закрученное неподвижное нечто – зависело от того, кто из парней в них попадал. Зарядов пока хватало.
Со стороны проспекта стекался народ. Антон присмотрелся: нет, ну точно же! Сейчас не полутьма у общежития, обмануться сложно. Неподалёку деловито топал Боня, повзрослевший, более кряжистый, но вполне узнаваемый. Ни глуповатые глаза-пуговицы, ни низкий лоб, на который спадала чёлка сальных волос не изменились.
В общем-то, ничего удивительного: застрявшим он не был, вот и прошёл через Ворота. Только почему попадается рядом уже второй раз? Особой паранойей Мякиш никогда не страдал, но ещё из детских книг помнил: увидел однажды – запомни, ещё раз насторожись, третий раз – беги. То ли советы разведчикам, то ли подпольщикам, один чёрт.
За Боней ковылял Олежек – такой же длинный, но тоже заметно взрослее, с солидными усами и наметившимися залысинами. Если ещё и Судак здесь… Мякиш вздохнул. Похоже, на этих мерзавцев нечто завязано, раз они преследуют его не только в интернате, но и здесь. Пора было разбираться. Не отпускало его ощущение разыгрываемой по ролям пьесы, в которой только он один не знал ни сюжета, ни собственных слов. А раз не знал – надо придумать на ходу.
– О, здорово, Бондарев! – громко сказал он, оторвавшись от Маши и шагая навстречу парочке. – И Олежек здесь? Вот радость-то какая!
Боня откровенно испугался. Остановился, собрался было отступить, но передумал и нагло ухмыльнулся, поддержанный такой же идиотской улыбкой длинного.
– Плакса? Какой ты стал важный!
Мякиш подошёл вплотную и коротко, без замаха, ударил Боню кулаком в лицо. Следите? Ну, ну. Олежек торопливо сунул руку в карман куртки, что-то нащупывая. Нож? Пистолет? Или по-пацански – шило? Но Антон не угадал: длинный достал розовые очки санитарского образца и торопливо напялил на себя. Толик, внимательно высматривавший противников, радостно хмыкнул и тут же «выстрелил». Олежека словно сплющило с двух сторон, будто он попал под горизонтальный пресс, потом смяло и начало крутить, заворачивая внутрь словно бумажный кулёк.
Боня вытер кровавые сопли, испуганно посмотрел на то, что осталось от товарища, и всё-таки побежал назад. Ну и чёрт с ним.
– Тошка, это кто был? – спросила нагнавшая его Маша.
– Знакомые. Старые такие, то есть неновые…
На площади вокруг стелы творилось уже форменное безумие. Людей набралось под три сотни, господин с грузовика уже не вещал, а орал сорванным голосом, тыча кулаком куда-то в сторону реки. Грузовик вонял, Толик с Генкой стреляли. Лерка отошла в сторону, вытерла потный, как после тяжёлой работы, лоб и приблизилась к ним с Машей. Вместо юной свежести от неё теперь смердело солдатскими портянками, солидолом и почему-то дымом костра.
Мякиш достал из кармана свои очки, надел их и посмотрел на митинг. Солнечный день словно заволокло плотными облаками, заметно потемнело. Вместо острой иглы стелы в мутное небо торчал палец великанских размеров, вылепленный с невиданной точностью: все складки кожи возле суставов на своих местах, неровно обгрызенный ноготь с траурной каймой грязи далеко наверху. Воздух вонял помойкой.
А люди… Никаких людей он больше не видел: толклись, кричали, нелепо подпрыгивали, мочились себе под ноги натуральные бесы, как их рисуют для иллюстраций Библии. Невысокие, заросшие тёмной шерстью, с короткими изогнутыми рожками, копытцами на ногах и длинными кривыми когтями на пальцах. Такой же чёрт, только покрупнее, кричал на них с матово-чёрного обломка скалы, исторгавшего едкую серную вонь. Глиняные пистолеты в руках превратившихся в бесов Толика и Генки превратились в куски розовато-жёлтой плоти, шевелились, вздрагивали, плевались в нужные стороны ядовито-алыми сгустками то ли слюны, то ли спермы – тягучей и противной на вид.
– Весело у вас тут, – только и сказал Мякиш.
Вокруг площади, вместо ровного вала подстриженных кустов, немного наискось возвышалось кривое, перекрученное, какое-то болезненное дерево, без листьев на чёрных ветвях. Вроде как и сухое, но нет: оно качалось и вскидывало к мутным небесам когти кроны, будто угрожая.
Маша и Лерка остались вполне узнаваемы, только из-под сочных девичьих губ торчали острые клыки. Так-то почти незаметно, но если начинали открывать рот – хоть беги.
– У нас – да. Негрустно, – щёлкнула зубами Лерка. – Но это ты сам виноват.
Мякиш застыл на месте. Воспоминание, как здесь обычно и бывало, прилетело из ниоткуда, встало на место, как хитро обрезанный по краям кусочек паззла. Было же, было… И «Роза мира» не раз читана, и ещё кое-какие, совсем уж сатанинские издания. При этом сам он, конечно, в чёрных мессах не участвовал и кошек по кладбищам не жарил, но ведь интересовался?
Да.
Вполне.
Антон оглянулся на подходящую пару санитаров – вот же как: тоже черти. Покрупнее, шерсть отдаёт болотной зеленью, но к людям это отношения не имеет. Соитие жабы с гадюкой получается.
Он стянул с себя очки и кинул их в карман. Снова стела, снова люди, снова всё нормально.
– А ты, Маш, в судьбу веришь?
Оказывается, они уже давно разговаривали между собой. Антон не мог больше смотреть на девушку мечты – да и подружку Толика тоже – без содрогания. Помнил, как они могут выглядеть. Или, что ещё страшнее, какие они на самом деле.
– Не верю. Нет никакой судьбы. Человек сам выстраивает свою жизнь, а поскольку он слаб, и существование, как правило, жалкое и ничтожное. Потом идёт в церковь и жалуется на судьбу. Выпрашивает лучше. Всё это, Валерия, занятие бессмысленное и выдающее слабость с головой. Так и во что же здесь верить?
– Ну, не скажи…
По площади, огибая блестящую стелу широким полукругом, медленно ехал трамвай. Тот самый, «единичка», что вспомнился Мякишу в пещере Десимы Павловны. Их таких уже и не давно. Перед ним возникали ровные полоски рельсов, строго в нужном месте. Люди или расходились сами, уступая дорогу, или вагоновожатая – вон она виднеется – разгоняла их коротким гневным позвякиванием.
– Леваневского. Следующая остановка – «Детская больница», – проскрипел искажённый динамиком голос.
Трамвай стоял боком, призывно открытой широкой дверью прямо перед Антоном. Сделай пару шагов, садись и уезжай. Неизвестно, куда, непонятно, зачем. Но всё-таки открытая дорога. Только почему-то казалось, что на этом пути он застрянет в этом не своём городе если не навсегда, то надолго.
– Я не поеду, – тихо, но твёрдо сказал он в пустой салон.
Дверь шумно сдвинулась на место и, набирая скорость, проплыла перед глазами. За это время площадь, митингующих и самого Мякиша взяли в плотное кольцо невесть откуда набежавшие санитары. Толик с Генкой стояли спина к спине, опустив свои детские поделки. Стрелять было нечем.
7
На судьбу мятежных психов Мякишу было плевать. Соберут их сейчас в кучку, сунут обратно в камеры бывшего почтамта, туда и дорога. А вот друзья… Да, друзья, кем же ещё считать пару разбойных парней и не менее странных, похожих сквозь стёкла очков на нежить девушек? Их надо попробовать спасти.
– Кранты… – обречённо сказала Маша. Они с Леркой взялись за руки, словно этот детский жест мог уберечь от всех неприятностей на свете: – Тошка, ты можешь что-то сделать?
– Я?! – удивился Мякиш. А, впрочем, да: он. Кому же больше.
– Уходите! – крикнул Толик. – Уводи девчонок!
– Идите сюда с Генкой! – откликнулся он. – Быстрее, бегом!
Это было даже не воспоминание, скорее, чувство, что именно он, Антон, сможет сделать хоть что-то. Кольцо санитаров начало сжиматься, методично тесня митингующих к стеле. Грузовик рыкнул двигателем, выпустил клубы особенно густого дыма и с перегазовкой, с хрустом стартовал с места. Важный господин едва не вылетел кувырком из кузова, но чудом удержался за борт. Водитель погнал тяжёлую машину прямиком на цепочку санитаров, которым пришлось расступиться, пропуская смертоносный снаряд на четырёх колёсах. Пользуясь поднявшейся неразберихой, Толик с Геннадием бросили ненужное больше, бесполезное оружие, и подбежали к Антону. Теперь все пятеро были вместе, но… Что толку: второго грузовика у них не было, а прорываться через мрачную толпу санитаров в розовых очках врукопашную – бесполезно. По крайней мере, Мякиш в себе сил на такую схватку не ощущал.